предисловие

аналогичный случай был в пензе

братья стругацкие










ты, как и я, мы никогда не любили школу


саша соколов






директор средней школы №7 имени летчика талалихина, что в сибирском городе захарьевске, ветеран и орденоносец иван сергеевич петрищев, которого старшеклассники звали меж собой дрищом, для нас, учеников пятого "в" был личностью непререкаемой и масштабной. впрочем, как и для всех остальных учащихся, их родителей и подчиненных ему учителей. его уважали и боялись. предмет, который он преподавал был "история", и наверное потому с детских лет царя, прозванного грозным я представлял не таким, как на картине репина или в фильме эйзенштейна. мой иван грозный был худ, лыс, его темно серый пиджак был постоянно расстегнут, галтук на шее его был слегка перекошен и развивался.

русский язык и литературу вела наша классуха светлана семеновна. мы любили ее. наверное, потому что она совсем была молодая, вчерашняя практикантка, наша семеновна.

в тот день ее урок был первым, она говорила про басни крылова, а у меня страшно болела голова. от черных кругов перед глазами я не видел клеток в тетради. я сидел, опершись головой на ладони, и вздрогнул, когда внезапно в класс ворвался директор. светлана тоже, видимо, вздрогнула и выронила указку. потом подняла ее дрожащей рукой, что называется, взяла себя в руки. класс стоял. коленки почему-то дрожали.

дрищ окинул орлиным взором кабинет, почему-то нахмурился, мельком взглянув на портрет гоголя, и сказал:

- садитесь. вот новенький мальчик. у него старинное русское имя пётр. как у царя петра первого.

нескладный с ввалившимися огромными в пол лица глазами, в мятом школьном костюме, с кроличьей шапкой под мышкой и потрепанным ранцем в руке ученик петр выглядывал из-за ноги ивана сергеевича.

- куда мы посадим петра? а, светлана семеновна?

учительница замешкалась. свободных мест в классе не было. на задней парте третьего ряда были навалом были сложены какие-то наглядные пособия. светлана семеновна, похоже, готова была провалиться сквозь пол кабинета прямо на второй этаж. новенькому сидеть было положительно негде.

...моя соседка по парте машка находилась в первой городской больнице. уже три дня. на ее стуле стоял мой огромный черный портфель и полотняный мешок с физкультурной формой. семеновна посмотрела на меня, как на спасителя. я нехотя взял свои вещи и спустил их на пол.

- садись пока с ним, – директор указал на меня пальцем. - а вы, светлана семеновна, зайдите ко мне на большой перемене, пожалуйста

так, под аккомпанемент головной боли в моей жизни появился петька григорьев. почему-то, когда машка вышла из больницы, григорьева отсаживать не стали. мы так просидели с ним вместе до последнего звонка.

пацан он был хилый, но по основным предметам не то чтобы успевал, он непременно и намного обгонял класс. и хотя все двоечники и хулиганы шпыняли его, петька, к которому моментально прилепилось гнусное погоняло "гриня", сносил обиды гордо и молча. особенно усердствовал пашка богданов, уже в пятом классе заработавший репутацию главного раздолбая школы.

он начал чмарить гриню с самого первого дня и чмарил его до самого выпуска. свита многочисленных пашкиных приныр потешались над нескладным петькой. дошло до того, что уже будучи старшеклассником, гриня терпел насмешки и нападки от младших, которых на него с удовольствием натравливал богдановский корифан саня волков.

я помню, как в классе девятом, петька, назначенный дежурным по рекреации первого этажа стоял перед обезумевшей толпой третьеклашек, дружно, по команде волкова скандировавших "гриня, гриня". ор раздавался на весь холл, захватывая коридор и лестницу. григорьев стоял в растерянности, его обвисший весь в пятнах мела школьный пиджак, брюки с вытянутыми коленками, немытые волосы, все вызывало презрение и мелкую жалость. я прислонился к подоконнику и с грустной усмешкой смотрел на то, как злые дети улюлюкая и тыча в него пальцем слаженно кричали его позорную кличку.

неожиданно гриня сделал шаг вперед, подошел к самому наглому третьекласснику, симпатичному светленькому мальчишке с голубыми глазами, и с размаху влепил ему неуклюжую пощечину. гринина ладошка красным отпечаталась на щеке ребенка.

через секунды, появившаяся как нельзя вовремя учительница начальных классов татьяна яковлевна, пожилая властная женщина уже тащила перепуганного насмерть гриню в кабинет петрищева.

в настоящий ад петькина жизнь превращалась в дни контрольных. ненавистное "гриня" мерзким шипением проникало к нему в уши, синусы путались с косинусами, а изможденный петька рассылал по классу десятки записок с решениями. усталая математичка галина ивановна сидела уткнувшись в комсомольскую правду за прошлую неделю и лишь иногда поднимала голову, чтобы с притворной строгостью проскрипеть "григорьев, богданов, я вам одинаковые оценки поставлю, точно, как трижды три"

в конце концов получив несколько необязательных четверок и даже один трояк, петька не выдержал. в день очередной контрольной по алгебре он набрался смелости и прямо перед уроком собрал в коридоре своих мучителей. пацаны с недоверием окружили хлипкого умника, приготовив на всякий случай кулаки.

- значит так, - сказал григорьев - сорок минут от начала контрольной все молчат и меня никто не отвлекает. через сорок минут я отправлю по рядам оба решенных варианта

примерно к середине контрольной кто-то из ожидающих не выдержал и просипел "грииииня". петька не обернулся. пашка богданов погрозил шептавшему кулаком. прошло еще минут десять. петька писал, уткнувшись в тетрадку. тишина была необычной и пугающей.

вдруг он резко выпрямился, сложил два клетчатых листка вчетверо, на мгновенье обернулся к сидящему сзади соседу и протянул их ему. в углу листков красовались маленькие цифры – единица и двойка, написанные вечно текущей петькиной ручкой.

на перемене пашка богданов подошел к нему сзади и двинул под дых.

- ты чо, гриня, охуел? – сказал он – мне же галистра пятерку поставит за такую контрольную, она прямо за столом ебанётся, мне надо было хоть две ошибки или три придумать, в следующий раз быстрее решай, понял?"

- да не трогай ты его, пахан, – сказал ему я - он и так задротой скоро станет, кто тебе тогда списывать будет давать?

сам я петькиными услугами не пользовался. во-первых у меня самого с математикой было в порядке, во-вторых после одной истории я с ним разговаривал редко, в основном лишь по необходимости.

дело было после седьмого класса, в котором нас – двух пацанов и трёх девчонок приняли в комсомол. очередь остальных наступила в восьмом, а нас – меня, петьку и еще двоих обязали выучить устав, книжечку, которая, как известно, стоила семь копеек. сам же устав был соответственно бесценен. мы без особых трудов прошли всю процедуру комсомольской инициации, и в апреле в нашем 7 "в“ появилась мини-ячейка.

петьку, как самого умного, выдвинули в школьный комитет, а я, хоть и рисовал стенгазеты, в общественной жизни особо не участвовал. инка олейникова, девушка из 9 "а", писаная, как мне казалось тогда, красавица, даже пожалела, что рекомендовала меня на собрании.

летом нас ждали каникулы и отработка. гриня "отрабатывал" на побелке комнаты клуба интернациональной дружбы, я подметал двор. мы тогда развлекались особым родом самодельных хлопушек, трубок, начиненных спичечными головками, на которых особой конструкцией крепился закрепляли на резинке гвоздь, который после резкого нажатия на "спуск" производил недюжинную порцию дыма и грохота.

с этим орудием смерти я зашел в пустую летнюю школу. зачем то меня понесло на третий этаж, где красиво изогнувшаяся инка красиво вытирала пол. петька стоял рядом, облокотясь на заляпанного известкой "козла" и смотрел на нее обалделыми глазами. его шерстяные спортивные штаны топорщились в известном месте.

я подошел к ним, изредка давая косяка на олейниковскую жопу, и предложил грине "грохнуть бомбочку" прямо в школе.

- школа пустая, знаешь, как долбанет? – гриня в ответ промолчал. инна, которая только что закончила мыть коридор, подошла к нам.

- привет, лёша, – ее голос был волшебным. ее майка намокла. это была уже не угловатая девчонка, каких полно было в нашем только что переставшим быть седьмым классе, это была…девушка, я произнес это слово про себя, и вдруг неожиданно для них, да и для себя самого стукнул "бомбочкой" о ножку козла.

грохот был и вправду впечатляющим. спичечных головок в трубку я напихал прилично, да и дыма тоже было нормально.

инка смеялась и крутила пальцем у виска, гриня стоял с каменной рожей, и почти мгновенно откуда-то снизу, со второго этажа раздался знакомый, парализующий волю голос: "всем стоять на месте!"

по лестнице перешагивая через три ступеньки поднимался разъяренный иван сергеевич.

- кто это сделал? - он уставился на меня. я пожал плечами. - григорьев, что скажешь? тут кроме вас на этаже нет никого.

он сверлил петьку глазами, инна стояла чуть поодаль. петька согнулся, опершись на перила, пытаясь скрыть от директорских глаз беспрерывно стоящий хуёк.

мне показалось, что он дрожит. он и вправду дрожал. дрожало все – руки, полусогнутые ноги в шерстных спортивных штанах, дрожали губы и веки. выглядело так, словно собирается плакать.

- лёх… – еле слышно прошептал он, - по моему тут бесполезно…отдай…

дрищ повернулся ко мне.

- шапкин? – он протянул руку, в которую я положил любовно собранную взрывоопасную конструкцию - ты разве не на улице должен работать? подойди к анне ивановне, скажи что я оставляю тебя сегодня работать во вторую смену. понял меня?

- понял, - сказал я, но дрищ не дождался моего ответа. он уже стремительно шел вниз решать свои многочисленные директорские проблемы. навстречу ему поднималась светлана семеновна. иван сергеевич сухо кивнул ей, а она, обнаружив немую сцену на площадке третьего этажа, посмотрела на гриню.

- григорьев, ты же ничем сейчас не занят? – он стоял как столб, побелевшей рукой сжимая за ножку козла. - сбегай в учительскую, принеси мне пособия.

очумев от неожиданно свалившейся свободы гриня побежал вниз, чуть было не сбив ведро, из которого инна олейникова только что мыла пол.

- стукач, - прошептала инка и посмотрела на меня…ох, как она на меня посмотрела…я чувствовал себя героем сопротивления, по меньшей мере фиделем кастро, оводом и дубровским в одном лице.

бить гриню я не стал. ему и без меня доставалось, да и после этого случая он моментально убыл с родителями на дачу. и хотя мы продолжали сидеть за одной партой, но общались теперь крайне редко. про историю с хлопушкой я никому из одноклассников не рассказал.

на весенние каникулы нескольким отличившимся ученикам выделили льготные путевки в ташкент. мы тогда учились в восьмом классе. петька занял третье место в городской олимпиаде по математике. "отстоял честь школы", кажется так назвал это директор на торжественной линейке в честь восьмого марта, . ну а я…а я ничем особым не отличился. просто машка, которая должна была ехать туда за какие-то комсомольские подвиги, в очередной раз заболела. а раз уж высочайший выбор дирекции выпал на 8 "в", то понадобился кто-то достойный – ну не богданова же было отправлять, в конце-то концов.

светлана семеновна вспомнила, как в прошлом году я собрал больше всех макулатуры, вынесла, как мне кажется тяжелый разговор с петрищевым, и вот я очутился в ташкенте.

я не стану описывать город. я на него не смотрел. с нами в группе была инна олейникова. а рядом с ней был ее одноклассник и сосед по подъезду комсомольский активист слава тихомолов.

мы жили в каком то пионерлагере, который почему-то находился в черте города. руководителем группы была математичка галина ивановна, которая строго блюла нашу нравственность и следила за тем, чтобы детки не попали под влияния узбеков, мрачных упырей в кожаных куртках, которые постоянно терлись на территории лагеря, жевали что то очень для них важное, плевали на пол и говорили на странной смеси языков, среди которых русский присутствовал лишь тогда, когда надо было сказать слово "рублей".

от этой братии она нас оградила. а вот от проживавших в соседней палате ребят из 44й школы – как то нет. среди них выделялся примечательный парень по имени андрей. он был невысок, но мускулист, и, как мы заметили в специально для нас затопленной общей пионерской бане, несмотря на свои 15, обильно обволошен в тех местах, где у того же грини вообще еще ничего не росло.

андрей выглядел как-то по взрослому, много говорил о музыке, которую мы не знали, называл "машину времени" говном, имел с собой чудо техники - кассетник "sanyo", на котором во время вечерних посиделок в беседке, разогнав подшефных пятиклассников по палатам, мы слушали "запрещенные" группы "телефон" и "примус" и резались при этом в дурака.

инна и слава в этих бдениях участия не принимали. они ходили взявшись за руки по территории лагеря и беседовали на неведомые мне темы. я сгорал от ревности, но старался не подавать вида. мне хотелось убить тихомолова лютой смертью. я бесконечно причесывался, и когда иина приближалась на расстояние слова, делал свой голос нарочито грубым, но ей было совершеннейшим образом не до меня.

каникулы кончились. обратно ехали в поезде из почти лета в почти весну. перед отправкой на последние карманные деньги на восточном базаре были куплены хурма и грецкие орехи. мы помахали ташкенту рукой, и затряслись по железной дороге.

под стук колес в тайне от математички опять играли в подкидного. андрей из 44й школы, ехал, как выяснилось в соседнем вагоне. он то и предложил тогда сыграть "на интерес". денег ни у кого уже не было, да и об этом и думать никто не мог, так что играть стали на орехи.

андрюха безжалостно обыграл нас всех, и отбыл в свой вагон с урожаем. к трем часам ночи за столом в купе у олейниковой оставалось четверо. я, инна и гриня сидели за столом. тихомолов на верхней полке читал журнал "подвиг". я не очень хорошо себя чувствовал, постоянно стучало в висках, и чуть было не срубился спать, но оставлять сопливого гриню рядом с девушкой моей мечты было выше моих сил.

вскоре инка оставила григорьева в полных дураках. для победителя олимпиады по математике играл он из рук вон плохо. заскучавшая было инна предложила ему сыграть в долг. к семи часам утра изможденный петька был должен ей три килограмма.

один килограмм грецких орехов в нашем городе стоил тогда 10 рублей. примерно столько же, сколько три бутылки водки.

первого апреля в первый день четвертой четверти подходя к школе я увидел гриню. его портфель стоял перед ним на асфальте. он явно кого то ждал. я сначала не понял кого.

она появилась из своего двора, она жила рядом, инна олейникова. она направлялась в школу, где ей оставалась последняя четверть перед взрослой жизнью, до которой мне было еще непреодолимо далеко.

она шла и непринужденно болтала с ненавистным славкой тихомоловым.

гриня выскочил ей наперерез. он неуклюже открыл портфель и, уронив в лужу дневник и тетрадки, достал оттуда огромный целлофановый мешок.

- ты чего, грищенко, – инка то ли не помнила его фамилию, то ли нарочно издевалась

- инночка, карточный долг – долг чести, – сказал петька, развернулся и вошел в школу имени летчика талалихина.

я стоял остолбеневший, славка стоял остолбеневший, а инна смотрела ему вслед. я знал этот ее взгляд.

с тех пор я возненавидел петра григорьева на всю оставшуюся жизнь.

и я так и не узнал, где он взял тогда деньги








и когда я обернусь на пороге
я скажу одно лишь слово: "верь"

кино




девственность я потерял второго сентября в общаге технологического института, в комнате номер 316, в которую заселился за двое суток до этого в качестве студента первого курса. её звали марина, она была на два года старше, мы пили с ней, с моим соседом по комнате вечным студентом вовкой худяковым и ее подружкой алёной у них в комнате на 4-м этаже. вовка остался с аленой, мы с мариной спустились ко мне.

наутро мутило и мучали сушняки, однако настроение при этом было великолепным. пятикурсник худяков, встретив меня в переходе, сказал:

- привет, мужчина, - а его спутница с ухмылкой посмотрела на меня и расхохоталась:

- этот что ли сосед твой, вовка?

- ага, лен, - отвечал худяков, - нормальный парень, достойную смену взращу.

- ты только поменьше бухай с ним, - сказала та, которую он называл леной, и засмеялась. это была довольно высокая, крупная, полногрудая девушка, с резкими манерами, ярко-красными губами и рыжей шевелюрой.

- будем знакомы, елена ковелёва, – сказала она и протянула мне руку в кольцах, с неестественно короткими пальцами. рука была холодной. ее глаза неопределенного пёстрого цвета смотрели на меня, вглубь меня, сквозь меня.

- шапкин. алексей, – ответил я и как-то быстро и скомкано попрощался…

студенческая жизнь мне нравилась. после полового прорыва, совершенного мной ночью со 2 на 3 сентября мы еще несколько раз встречались с мариной, но вскоре я переключился на её гораздо более симпатичную подружку, с подружки – на подружку подружки, в общем, жил в свое удовольствие, не завязывая длительных отношений.

ковалёва частенько попадалась мне в переходах, но она лишь мельком удостаивала меня взгляда и проносилась мимо в компании нескольких менее ярких подруг или очередного институтского красавца.

гриня жил у тётки, учился в параллельной группе, по общагам не шарился и скорей всего втихомолку дрочил, потому что девчонки в большинстве своем были к нему равнодушны. представить его, сутулого, с немытыми волосами, неглаженными брюками, нелепом пуловере, вечно испачканном мелом с какой-нибудь мало-мальски симпатичной особой было делом непростым, или как сейчас говорят, нереальным.

по выходным, когда общажный коммунизм переходил в древне-римскую оргию, когда на последние покупался портвейн, а триппер кочевал с этажа на этаж, петя ездил в захарьевск к маме на вонючем красном икарусе.

особого желания общаться с ним у меня не было еще со школы. более того, рядом с ним я ощущал дискомфорт. встречались мы только на общих лекциях, но я сидел на любимой предпоследней парте в компании своих общаговских корешей, а гриня где-то впереди, рядом с такими же зачмаренными ботаниками, как и он сам.

учился я, как ни странно, неплохо и даже схлопотал повышенную стипендию по итогам первого, да и второго семестра. я играл в волейбол и на гитаре, меня начали приглашать в сборную института и в разные квны. гриня налегал на точные науки, спорил на лекциях с преподами, но на экзаменах, почему-то стеснялся и "плыл".

ближе к концу первого курса мне стало беспечно плевать на учебу. впереди гремела сапогами советская армия, которой я ждал со смутным страхом, но при этом, будучи уверенным в положительном исходе этого опыта.

в июне, когда я сдавал последние экзамены за первый курс, мой сосед по 316-й комнате вовка худяков домучивал долгожданный диплом. он травил мне душу мечтательными разговорами о том, как мы будем обмывать его значок, каких баб позовем на пьянку, что купим, завещал мне свою провисавшую до пола кровать, на которой впрочем, мне так никого и не удалось…

за сутки до того, как пятый курс, который для меня в первую очередь был связан с фигурами пьяницы и бонвивана вовки и таинственной шумной елены, собрал деньги на финальный банкет, я, побритый наголо, в старом отцовском пиджаке и его же шерстяных трикушках с вытянутыми коленками, сел на 12-й трамвай. трамвай увез меня в кировский военкомат, к которому я был приписан с момента заселения в общагу номер 5 ставшего родным технологического института.

пиздюлей в учебке я выхватил в первый же день. сержант полукаров отметелил меня в каптерке за криво подшитый подворотничок. но уже через полгода я снисходительно раздавал затрещины вновь прибывшим духам, а еще через полтора стал добрым измученным службой дембелем со всеми приличиствующими атрибутами: свисающим по яйца ремнем, застиранным до желтого хэбэ и торчащим из-под пилотки тридцатисантиметровым кудрявым чубом.

ходила легенда, что солдатам в кисель подмешивают бром, чтоб не стоял. не знаю, подмешивали или не подмешивали, но с эректильной функцией у меня все было в порядке. да и применить мне ее удалось уже на втором месяце службы.

как-то среди ночи меня разбудил полукаров, с которым мы после тумаков, навешанных в каптерке, странно сдружились. конечно, я держал дистанцию, звал его на "вы" и "товарищ сержант", но дима полукаров был не только тем, что в советской армии называлось "охуительный пацан", он еще и был родом из луполесова, соседнего с захарьевском городка. а как гласила солдатская мудрость, земляка отпиздить – на родине побывать.

той ночью он растолкал меня, и я грешным делом подумал, что наступила моя очередь рассказывать ему дембельскую сказку, или драить "взлетку", или еще какая-нибудь малоприятная хрень. но нет. дыхнув на меня алкогольным паром, сержант прошептал:

- шапка, бабу ебать будешь?

- вы серьезно, товарищ сержант? – спросил я

- вставай, мудила, пошли в каптерку, – просипел дима, я напялил тапочки, спросонья перепутав правый с левым и поковылял за ним.

- ну, чо танька, смотри, какого мы тебе ёбаря привели, - сказал сержант, обращаясь к замотанной в синее солдатское одеяло тёлке, курившей в компании каптёра рудика и еще двух сержантов – малых и булкина.

- давай, душара, залезай на нее, тебе сержантский состав честь оказывает, - прохрипел рудик.

я замешкался. ебать эту покоцаную шалаву, с лицом, покрытым осыпавшейся тушью, мне не сильно то и хотелось.

- что д-длжен от-твечать в'еннос-служщий, п-получившй пщрение командования? – грозно спросил пьяный малых, язык его заплетался. он был всего на полгода старше меня, и мне казалось, что в ближнем бою я бы просто размазал его по стенке.

- служу советскому союзу, – ответил я.

- не с-слышу!... – повысил голос малых.

- малой, притухни, - сказал полукаров, - налей лучше моему зёме водки.

это было довольно-таки неслыханным нарушением субординации, но без пяти минут дембель полукаров был в нашей роте в авторитете.

обстановку разрядил рудик. он плеснул в синюю эмалированную кружку жидкость и протянул мне. я почувствовал себя бондарчуком в фильме "судьба человека", проглотил водку, пахнувшую какой-то химией, занюхал ее бретелькой от безрукавки и шагнул к девушке.

- пошли, мужики, покурим, - подал голос сержант булкин, - пусть парень расслабится.

танька распахнула одеяло, обнажив уже начавшие отвисать груди и небритую черную пизду. от нее пахло потом и огурцами, она была скользкая и совершенно некрасивая. я кончил минуты через три…

а через два с небольшим месяца я покинул учебку и отправился в боевую часть. там-то и началась настоящая служба. и службы этой было еще полтора года.

отслужив, я почему-то не сразу поехал домой. вместе с другим таким же, как и я дембелем, ваней засыпкиным, кругломордым мужичком из брянска, я поехал на поезде в москву, чтобы затариться шмотьем перед институтом, посмотреть на московских чувих, повисеть, побухать с какими то ваниными знакомыми.

неделя в москве пролетела как в тумане. домой решил лететь самолетом. билет, который стоил тогда смешные по нынешним меркам 102 рубля, купил на высланные матерью деньги, а то что осталось после покупки билета безжалостно пропил. из шмотья хватило на темно-синие кроссовки адидас, которые я взял у хамоватого фарцовщика на рынке динамо непосредственно перед тем, как отправиться на аэровокзал.

после вчерашней пьянки трещала башка. денег не было. я уныло побрел к стойке для регистрации. там, в очереди я совершенно неожиданно встретил гриню.

- привет, - я не то, чтобы рад был его видеть, но как-никак старый знакомый, да еще в москве, - ты хули тут делаешь?

- домой из армии, служил тут недалеко под москвой, - тихо отвечал гриня.

- ты? в армии? – я засмеялся, - я думал, там тебя запиздят…

- как видишь не запиздили, - ответил гриня и, по-моему, это было первое матерное слово, которое я слышал от него в жизни.

он стоял в очереди и грыз мороженое. на нем была довольно симпатичная куртка, джинсы и вообще он изменился к лучшему. тусклая задроченность во взгляде исчезла, откуда ни возьмись, появилась несвойственная раньше аккуратность, сколиоз выпрямился, волосы были аккуратно пострижены.

мы поговорили о службе, я подколол его, спросив, не ждет ли его с армии какая-нибудь баба, на что он ответил, что нет и вдруг начал рассказывать, как два месяца назад ходил в свой последний дембельский караул.

- представь аэродром, он большой такой, разбили его на два поста, - рассказывал гриня, - а там был парень наш, луполесовский, юра звали. короче, он говорит, давай не пойдем на пост, а поспим тут него в траве. а там тихо так, кузнечики, звезды… ну, в траву я не пошел, побоялся змей, прилег на баллоны с пропаном. прямо так с акмом на шее и прилег. сон снился, пиздец…

"надо ж, петька григорьев, и матерится, - подумал я, а гриня продолжал рассказывать:

– короче сон, как будто я иду по переходу в технологическом, а навстречу мне голая баба, огромная такая, сисястая, глаза у нее какие-то странные. и вдруг эта баба говорит мне "слышь, пётр андреич, пойдем-ка со мной в деканат". тут я и пересрался, меня за всю жизнь по имени отчеству звали до этого, только когда присягу принимал. короче иду я за этой бабой в деканат, она меня за руку тащит, подходим к дверям, она за ручку дёргает, и… - григорьев вдруг остановился и задумался…

- чо и?

- да ничо. проснулся я. лейтенант морозов стоит надо мной и орёт "подъем, григорьев"…выпалили нас с юркой. ему пять нарядов, он все-таки на своем посту спал, а мне губа. и бля макаронскую лычку сняли. иду теперь домой, ефрейтор авиации, как хуй в канализации.

я заржал.

- дурень ты гриня, как был лошарой, так лошарой и помрёшь, - смотри по сторонам, чтобы у тебя чурки сумарь не спиздили.

в ту же секунду к нам обратилась женщина. лицо ее было странно знакомым. короткие рыжие волосы, пронзительный взгляд, не терпящий возражений тон.

- ребята, вы ведь из захарьевска?

- да, - ответил за обоих гриня.

"где же я ее видел?" - подумал я.

- я на самолет опоздала. у меня билет пропал. займите сотню, по прилету отдам.

я хотел, было послать нахалку, но тут гриня совершил то, что изменило и его и мою последующую жизнь. он достал из кармана военный билет, в котором лежала согнутая пополам сотня и еще несколько десяток. ни секунды не задумываясь, он протянул деньги рыжей. она чуть не вырвала у него купюру и безо всякого "спасибо" убежала в кассы.

- ну, ты дурак, гриня, где искать будешь ее потом, это ж кидалово чистой воды, - я смотрел на него со странной смесью презрения и жалости. – лучше бы мне дал, я тут вообще все пробухал, без копейки лечу.

- мои деньги, что хочу то и делаю. – гриня был неожиданно резок, и я даже хотел слегка двинуть ему по печени, но в этот момент подошла наша очередь.

пробираясь по проходу ту-154 к своим местам, мы встретили рыжую, она сидела в проходе. возилась с сумочкой, но встретилась с гриней глазами и заговорила.

- по прилету позвони, спасибо, - рыжая властно посмотрела на него и протянула визитку.

мы уселись на заднем ряду.

- что за птица, где-то ведь я ее видел, дай-ка взгляну, - я попросил визитку.

надпись была "товарищество с ограниченной ответственностью фирма "синтез". елена леонидовна цой, коммерческий директор".

имя это ничего мне не говорило.

посреди пустыни гоби есть завод подводных лодок.
старший лодочник, очкарик, никогда не видел моря.
средний лодочник - красотка, председатель профсоюза.
младший лодочник - романтик. и должно быть, из двуполых.

махмуд исполкомов



распределению в пылёво мог обрадоваться только дебил. я себя дебилом не считал. но после того, как я сразу по окончании преддипломной практики впервые в жизни попал в вытрезвитель и с огромным трудом избежал проблем из-за предшествовавшей вытрезвителю великолепной драки все более или менее нормальные варианты для меня оказались заказаны.

- проходите, ложитесь на свободную кровать, если будет холодно, возьмите второе одеяло, – я навсегда запомнил голос сержанта, принявшего столь важное участие в моей судьбе.

прощание с родиной вышло недолгим. из всего потока в пылёво отправлялся лишь я. до вокзала меня вёз сугубый таксист, всю дорогу рассказывавший мне про то, что на прошлой неделе он подвозил пьяного, но очень дорого одетого мужика, оказавшегося "афганцем".

- всю дорогу за сиденье заглядывал, и говорил мне, что там кто-то шуршит, - вещал таксист, - а потом вдруг ткнул меня в бок и пошел в атаку на джелалабад. они, блядь, больными людьми оттуда приходят. короче, я высадил его на 36 школе, он кулаком мне по капоту ёбнул и рванул куда-то во дворы. а потом знаешь что я прочитал в “вечорке“? коммерс какой-то на осине во дворе 36-й повешался. на галстуке. я думаю, это он и был

историю о повесившемся генеральном директоре фирмы "синтез" я знал. антон абрамов был весьма успешным бизнесменом в захарьевске, да и не только. начал, как и многие, с видеосалона, который потом прирос уютным кафе, несколькими заправками, небольшим рынком. об абрамове говорили, что он нелюдим, что вернулся с войны с испорченной психикой и что ему нельзя пить. абрамов был одинок и бизнес свой делил только с одним человеком, которому почему-то безгранично доверял. бессменным компаньоном абрамова был андрей иннокентьевич цой, высоченный добродушный кореец. жена его – елена леонидовна цой, в девичестве ковалёва, в бизнесе мужа не участвовала, хоть и числилась в "синтезе" коммерческим директором.

пылёво, задрипанный уральский городишко, населенный семьюдесятью пятью тысячами угрюмых людей, из которых ровно 10 – это работники электрохимического завода, где я и должен был начать свою трудовую деятельность в качестве молодого специалиста. еще 5000 человек работало на электростанции, которая считалась крупнейшей в стране. какими соображениями руководствовались партия и правительство, решившие в 1958 году построить рядом с эвакуированным из ярославской области химзаводом это чудо инженерной мысли, сжигавшее ежедневно в своих печах два состава угля, я не знал. я знал, что долго в этой дыре не задержусь и при первой же возможности слиняю, город мне не нравился абсолютно, уральский говор меня раздражал, погода в конце августа была отвратной, настроение – дряблым.

в первый же рабочий день меня, инженера третьей категории центральной заводской лаборатории, пригласили к генеральному директору моего предприятия, герою социалистического труда, лауреату всех существующих премий, кроме, пожалуй, нобелевской, анатолию ивановичу никулину. седой как бумага серьезный старик сидел под политически нейтральным портретом юрия гагарина, смотрел на меня в упор и улыбался.

- сейчас страна переживает тяжелые времена, - говорил он, - это раньше было все понятно, мы работали на оборонную мощь, и тебя бы сюда никто бы не отправил без троекратного согласования во всех органах. сейчас – конверсия, вату выпускаем, тампоны, пакеты целлофановые. а раньше на этих вот мощностях делали такое, что тебе, алексей палыч и не снилось…

на стене директорского кабинета висела карта завода, территория которого была немногим меньше территории пылёва.

неожиданно на столе никулина заработал селектор. "анатолий иванович, - дребезжал голос секретарши, - тут к вам устинов прорывается, говорит, что третий цех опять график…"

на этих словах в кабинет директора без стука вошел толстый дядька и с порога начал говорить о том, что вверенный ему цех срывает график отгрузки тампонов, потому что железнодорожное управление не вовремя ставит контейнер.

- вызови-ка мне, ирина, начальника ЖДУ, – пробасил никулин, обращаясь к селектору. – и подготовь мне приказ на строгий выговор ему за срыв поставки железнодорожных контейнеров. и на устинова – тоже строгача, за срыв отгрузки. все поняла?

устинов в полной растерянности попытался что-то сказать, но анатолий иванович посмотрел на него так, что начальник третьего цеха окончательно сник и попятился к двери.

- блядва, - рявкнул директор, вновь оставшийся со мной наедине. – всё понял? иди занимайся, в общежитие тебя уже определили. у нас хорошее общежитие, там даже иностранные специалисты живут.

ковровая дорожка красного цвета была нарисована на полу общежитского коридора красной краской. комната мне досталась отдельная и даже с удобствами, к которым в том числе относился не видавший никаких видов чёрно-белый телевизор "горизонт", показывавший две программы.

в одной секции со мной жил самый что ни на есть иностранный специалист. это был молодой и крепкий хорват гордан мардец, представитель югославской компании "технохимия". мы с ним ненадолго сдружились, он приходил ко мне, мы распивали дрянную местную водку и смотрели на экран "горизонта", показывавшей, как разваливаются на части моя и его страна.

гордан поездил по миру и хвастался фотоальбомом, где хранил фотографии различных женщин, которых по его словам, он ебал в каждом городе, где работал.

гордан уехал, когда у завода кончились деньги. а кончились они внезапно. уезжая, он завещал мне свою "пылёвскую" девушку. с фотографии на меня смотрела высокая голубоглазая блонда в сером спортивном свитере, расстегнутом ровно настолько, насколько было нужно, чтобы задержать взгляд на самом интересном.

- наташа ее звать, - сказал мне гордан, записывая на клочке бумаги пять цифр ее рабочего телефона, - домашний не дам, она никулина дочка

горничная валентина савельевна, с которой я подружился с первого дня заселения в "дом молодого специалиста" щедро делилась со мной сплетнями маленького города. она и рассказала мне о наташе никулиной некоторые подробности.

от первого мужа наталье досталась фамилия котикова и чудесный сын артём. замуж она вышла на втором курсе института, против воли отца и, как говорили, "по обстоятельствам". жили они в областном центре в институтской семейной общаге и жить им было не особо весело. отец этот брак не одобрил, деньгами из принципа не помогал. когда наталья узнала, что кротиков стал колоть себе вены какой-то дрянью, она собрала ребенка и уехала в пылёво к родителям. в институте из академа восстанавливаться не стала, и никулин пристроил ее директором в "золотую осень", небольшой магазин, находившийся когда-то на балансе завода. в перестройку анатолий иванович по-тихому приватизировал помещение магазина, и теперь там торговали водкой, стиральным порошком, китайскими пуховиками и йогуртами, которые наташа, как я потом узнал, называла "кефирчики".

позвонил я ей через неделю после отъезда гордана. придумал какой-то дурацкий предлог, вроде как передал ей от него последний букет ландышей, пришел к ней в магазин, потом еще раз пришел, потом пришел вечером перед закрытием, предложил выпить шампанского.

она согласилась, заперла дверь изнутри. мы выпили три бутылки, а перед тем, как открыть четвертую, она оказалась у меня на коленях. я принялся целовать её, она обняла меня за шею, раздвинула ноги и уселась на меня верхом.

я плохо помню, как я стянул с нее голубой свитер. я плохо помню, как она расстегнула свои черные джинсы. я плохо помню, как гремел мой ремень. я плохо помню вязанку из пуховиков и упавшую с грохотом швабру. я помню, что за вторым разом практически моментально последовал третий, после которого мы уже не одевались, сидели голые на вертящихся офисных стульях, курили, смеялись, уменьшили складские остатки продукции ростовского завода шампанских вин еще на две единицы. потом она резко засобиралась домой, но перед уходом достала из стола зеленую тетрадочку.

- фамилия как у тебя, лёш? – спросила она. я ответил, она почему-то засмеялась. - уходи через черный ход, а то мой папаша даст тебе, шапкин, по шапке. и вот еще – эти шесть бутылок я записываю на тебя. зарплату получишь отдашь.

- что-то задерживают последнее время зарплату, – прогундел я.

- а ты если что надо, бери у меня под запись, а как выдадут – так внесешь, я тебе новый кредит открою – она смотрела на меня, а я отводил глаза. я боялся ее. боялся ее пронзительных голубых глаз, ее красивого и, как я узнал впоследствии, весьма умелого рта, ее светлых волос, стянутых в хвостик простой резинкой для денег, ее золотого кулончика в виде зодиакального козерога, который еще десять минут тому, свисая с ее шеи, попадал мне на язык. и я ведь только что целовал этот кусочек золота, облизывал его, впадая в то состояние полубезумия, которое в народе описывают глаголом "влюбился".

в общагу она ко мне не ходила ни разу. мы встречались тайно ото всех или в магазине после закрытия, или у лучшей ее подружки с дурацким именем влада, которая работала на заводе в финансовом. влада обычно забегала ко мне в лабораторию после обеда, бросала на стол ключи и убегала. мои сослуживцы думали, что у нас с ней роман.

в башке никак не укладывалось в башке, как наташа могла крутить шашни с международным ёбарем горданом или как могла выйти замуж за подонка и наркомана котикова. она не была тем, что называют "развратной", но иногда одним прикосновением приводила меня в такое состояние, в которое ни до, ни после ее, меня не могли вогнать другие женщины. кончала она всегда молча, и лишь по ее изменившемуся дыханию я догадывался о том, что у неё все хорошо.

- я всё, выходи, тяжело тебя держать, - говорила она, и когда я посмотрел на неё удивленно, она засмеялась.- а что, я, по-твоему, должна орать, как в немецкой порнухе?

порнуху мы смотрели у нее в магазине на залитом шампанским видаке, кассеты она прятала в недрах пуховиков. она возбуждалась, садилась прямо на пол у меня в ногах, расстегивала молнию на моих штанах…я кончал ей в рот, она запивала мою сперму кока-колой и заедала кока-колу "кефирчиком".

и кока-колу и "кефирчик" она записывала в зеленую тетрадь против моей фамилии.

так продолжалось ровно один год. ну не год, так год и несколько месяцев. я уже передумал покидать пылёво, и вынашивал в отношении наташи матримониальные планы. мне подняли категорию, повысили зарплату, которую, впрочем платили всё хуже и хуже, я занимался мелкой торговлей, привозил на автобусе из областного центра баблгамы и сникерсы, продавал их в "золотой осени", жил в общаге, горданова комната пустовала. я занимал всю секцию, меня никто не мог прогнать из душа или заставить мыть пол, я был счастлив. и у меня была любовь.

смурным ноябрьским утром я в дверь постучалась валентина савельевна. она звала меня исключительно на "вы", но по имени.

- здравствуйте, алексей, - сказала она. – я к вам тут на время соседа подселю, командировочного.

надо сказать, что в то утро я сильно умирал с похмелья. накануне было выпито немного, но состояние было почему-то близким к коллапсу.

- заводите, - ответил я и через секунду окончательно проснулся.

на пороге моей секции стоял петька григорьев.






он терзал свои пальцы, душу и мозг
дни и ночи, но он иначе не мог,
и в итоге родил звук, в котором он выместил
всю свою боль и любовь.

юрий наумов



сто рублей, даденные в долг ленке ковлёвой у стойки московского аэровокзала повернули судьбу сопливого ботаника грини на все двести градусов. он набрался наглости и позвонил елене леонидовне цой примерно через неделю после прилета. она пригласила петьку в офис тогда только начавшего развиваться "синтеза", представила мужу и тогда еще живому абрамову.

боссы поинтересовались будущей специальностью григорьева, дали несколько ценных наставлений и предложили подработать на одной из "синтезовских" заправок. так у петьки григорьева появились более или менее нормальные деньги. вчерашний заморыш после армии вырос на 11 сантиметров, слегка раздался в плечах, начал по-человечески одеваться и после пятого курса, наплевав на распределение, был принят на работу в головной офис. а через месяц после этого светлого события антон абрамов при помощи шелкового галстука от "труссарди" прервал свою жизнь во дворе 36-й школы.

пережив после смерти друга первоначальный шок, андрей иннокентьевич цой принял на себя должность генерального директора и через некоторое время преобразовал "синтез" из товарищества в закрытое акционерное общество. акционерами были он сам, супруга елена и некто симонова евдокия никоновна 1928 года рождения, на поверку оказавшаяся матерью тёщи одного высокого милицейского чина "из области", успешно помогавшего "синтезу" в трудных жизненных ситуациях начала 90-х.

цой был хорошим руководителем, умел зажечь коллектив, но тяжелая работа сначала по удержанию пошатнувшегося со смертью абрамова "синтеза" на плаву, а затем по увеличению производимого компанией продукта под названием "прибавочная стоимость" похоже в конец доканали андрея иннокентьевича. улыбчивый кореец превратился в нервного офисного монстра, при этом он похудел на добрый десяток килограммов, да и курил не переставая.

все это рассказывал мне вечером пётр григорьев, начальник отдела аозт "синтез", когда похмелял меня французским коньяком в единственном на всё пылёво приличном, по его мнению, баре. похмелял, правда без особого успеха. башка трещала, коньяк не лез, музыка раздражала. раздражал и гриня, который теперь стал молодым джентльменом в белоснежной рубашке под темно-синем костюмом, сияющих итальянских туфлях, очках в позолоченной оправе, наверное именно таких, про которые реклама на единственном пылёвском радио говорила, что они "для тех, кто видит плохо, но зато зарабатывает хорошо". от школьной задроченности не осталось и следа, но я не мог заставить себя звать его по имени. слово гриня к нему, однако, тоже не подходило. немного поразмыслив, я обратился к нему по-другому.

- слышь, гринго, - он усмехнулся и не возразил, - а чего тебя в эту дыру-то принесло?

- мы хотим уголь грузить на пылёвскую грэс, они сейчас у казахов берут, но казахи им всякое говно херачат, наш лучше.

- так от вас его тащить сколько?

- две с половиной тысячи километров, но все показатели у нас…- тут он начал забивать мне голову всякими летучими и калориями, которые с легкостью переводил в рубли.

- молодые люди, у нас с 20-00 живая музыка, программа стоит по 50 тысяч рублей с человека – сказала официантка, и петька заказал еще коньяку.

наташа вошла в бар в тот момент, когда бутылка подходила к концу. с ней была влада. она заметила нас сразу же, и в другой ситуации ни за что бы не подошла. но присутствие петьки и влады сглаживало пикантности, придавая нашей встрече невинный дух приятельской попойки. девушки сели друг напротив друга, наташа рядом со мной, влада – с грингой. я сразу же положил руку ей на колено. она сразу же ее убрала.

петька заказал еще коньяк и шампанское. я рассказывал анекдоты, пытаясь перекричать песню "ах какая женщина, мне б такую", григорьев был галантен и подливал, подливал, подливал. было весело.

после того, как третья бутылка коньяка опустела где-то на половину, я попросил себе пива. принесли гранёную кружку с мочевидной жидкостью, которая, упав на переполнявший меня коньяк, моментально перевела мой организм в режим "щас спою".

я подошел к музыканту. это был худощавый мужик в белой рубашке, абсолютно не умевший ни петь, ни играть на своей гитаре. волосы на его груди были настолько обильны, что выбивались из-за расстегнутого ворота рубашки наружу, как одноцветный мохеровый шарф. мы посовещались минуту и он, объявив, что "молодой человек хочет поприветствовать очаровательную наташу, для которой и звучит эта песня" врубил минидиск и передал микрофон.

я пел "очарована-околдована", пел так, как умею, синкопируя и выдавая не совсем уместный в данном случае скэт, то сваливаясь в луи армстронговский хрип, то доводя голос до фальцета a la пресняков. наташа смотрела на меня неожиданно строго. похоже, ей не нравилось, что я вынес мое к ней отношение на публику, которой в баре было кроме нас еще человек 20.

но меня было уже не остановить. я был порядком пьян и пел "драгоценную мою женщину" уставившись на эту самую женщину, которая, недослушав меня вдруг встала и вышла.

песня кончилась.

- как зовут тебя, парень, - спросил музыкант.

- алексей.

- хорошо поешь, алексей, посмотрим, как платить будешь. у нас песня стоит полтинник.

- хорошо, будем рассчитываться за стол – оплачу, - сказал я.

- не, братан, так дело не пойдет, у нас с кухней кассы разные.

денег у меня не было. в эту секунду из дамской комнаты вернулась наташа. я в полной растерянности стоял подле лабуха, который некрепко, но акцентировано держал меня за предплечье. желание въехать ему в торец возникло сразу же. я был явно сильнее его, но устраивать драку при наташе, на это я не был готов даже в состоянии, обусловленном ноль-семь хеннеси на рыло плюс пиво.

- что случилось, командир, - сзади подошел петька. из-за столика в углу кафе поднялся сумрачного вида быковатый охранник и тоже направился к нам. положение становилось угрожающим.

- твой кент платить не хочет, - громко, так что было слышно за самым дальним столом крикнул лабух.

- цена вопроса? – петька был хоть и пьян, но спокоен.

- пятьдесят, я же сказал ему.

не удостоив меня взглядом григорьев достал кошелек, отсчитал десять десятитысячных купюр и протянул волосатому.

- все в поряде, санёк? – спросил охранник, обращаясь к музыканту.

- все в порядке? – почти повторил петька.

- нормуль

- тогда дай-ка мне гитару, я ж тебе за две песни заплатил.

лабух нехотя снял инструмент.

- сейчас я тоже спою вам песню, которую посвящаю наташе, с которой, надо вам сказать, познакомился только что – григорьев говорил в микрофон, примеряя тонкие пальцы к струнам корейского стратокастера.

я не знал, что он умеет играть. да он и не умел, как оказалось. он неловко зажал первый блатной и затянул неожиданно козлиным голосом

наташа, наташа, наташа
я полюбил тебя, но кто же виноват
наташа, наташа, наташа
с тобой остаться я сегодня буду рад

- простите мне мой экспромт, - сказал он снимая гитару, - и направился к столу.
кулаки под столом я сжал добела. котикова хлопала и смеялась, называла гриню новым макаревичем, влада тоже ржала. меня слегка отпустило, и я принялся ломать зубочистки.

- мы до двенадцати, молодые люди – к нам снова подошла обладательница пронзительного макияжа.

петька попросил счет, расплатился за все, кинул накрашенной двадцать тысяч на чай, подал обеим девушкам их куртки, надел свое черное кашемировое пальто, открыл владе и наташе дверь, вышел на улицу вслед за ними, взял обеих под руки. я шел следом. я был в подобии транса. я был как побитый пес.

григорьев остановил такси. усадил меня вперед, как он выразился на "место охранника". сам сел сзади, обняв обеих за плечи. она смеялась. она смеялась. она смеялась. я пристегнул ремень.

- у меня родители в область уехали, тёмку в цирк повезли, может ко мне, да продолжим? – ее голос никогда не был таким чужим, - петь, ты ведь еще нам споешь?

она назвала адрес. через пять минут мы были у двухэтажного дома. я вышел из машины и поманил наташу в сторону. она нехотя отлипла от грини, который обнимал ее за талию, а она, она тоже обнимала его. влада копалась в сумочке.

- наташа, я не пойду. и не хочу, чтобы гриня к тебе…

- слышь, шапкин, ты чё, ревнуешь что ли? – она смеялась. пьяная она была еще красивей. волосы развивались на холодном ноябрьском ветре.

- ты что, дурак, решил, что приватизировал меня? – ее голос стал металлическим, - ну ты дурак, шапкин.

- я люблю тебя, наташа, но…не надо, пожалуйста, - я готов был встать на колени.

- хочешь – иди. не хочешь – не иди. – она не была жестока ко мне. она не была зла на меня. она была равнодушна. она достала ключи, открыла подъезд.

- ты чё, лёха, - бросил мне гриня, - уходишь?

- да, ухожу, - ответил я. мне показалось, что я стал кристально трезв. троица скрылась в подъезде. они смеялись. она смеялась.

домой я не пошел. я смотрел на окна директорской хаты, которые зажглись через несколько секунд. я ходил вокруг дома кругами и смотрел на этот свет. я знал, что я скажу грине, когда он выйдет. я знал, что найду нужные слова, я знал это всё то время, пока окна никулинской квартиры горели. потом они начали гаснуть одно за другим, быстро, и я, надеясь, что сейчас гриня выйдет из подъезда, и я ему все скажу, встал под "коброй" и ждал.

дверь не открылась ни через десять минут ни через час. я не буду описывать тех картин, которые я себе представлял. я просто стоял в свете кобры и ждал. ждал, пока не рассвело.

а когда рассвело, открылась дверь.

и вышел гриня.

- шапкин? ты чего всю ночь тут простоял? – похмельный гриня лишился некоторого лоска.

я сделал шаг. я посмотрел ему в глаза.

он деланно улыбнулся и промямлил:

- зря не пошел с нами, чудно время провели…влада эта – просто огонь девка, чуть не порвала меня, а наташка твоя – так себе, бревно бревном, но сосет, надо сказать…

я ударил его в челюсть. он отлетел, ударился затылком о дверь подъезда. упал.

- ты чо, алёша, пизданулся? – промычал он откуда-то снизу.

я ударил его ногой в голову. кажется, сломал ему нос. он закрыл лицо руками и заскулил. я еще раз ударил его ногой, на этот раз в солнечное сплетение. потом плюнул, сказал, что терпеть не могу, когда меня называют алёшей, развернулся и пошел на работу. головная боль, терзавшая мой мозг с самого утра, немного подутихла.

вечером валентина савельевна шепотом рассказала мне, что на моего соседа по секции напали какие-то хулиганы, он теперь лежит со сломанным носом в комнате и никого видеть не хочет.

я не знаю, что он соврал своему начальству. я тоже не афишировал произошедшее по понятным причинам. он пролежал так больше недели, и сделка его сорвалась. я полностью прекратил общаться и с ним и с наташей, которая почти каждый день приходила к нему. и никого не таилась, никого не стеснялась.

я не видел ее, я слышал ее голос, я порвал ее полароидную фотку и сжег клочки. я пил каждый день, ревел белугой и грыз подушку. сначала чтобы заснуть и не слышать скрип кровати из-за тонкой межкомнатной перегородки мне хватало одной бутылки. но в тот вечер я понял, что мне понадобится вторая.

я вышел из комнаты и пошел по коридору. в этот момент на вахте зазвонил телефон. валентина савельевна, на ходу запахивая халатик, вышла из своей комнаты и взяла трубку.

- алексей, позовите пожалуйста петра, тут его срочно спрашивают.

я развернулся, молча постучал в дверь григорьева.

- там к телефону тебя, - я старался говорить ровным спокойным голосом, - говорят срочно.

гриня вышел. синяки у него на роже уже почти прошли, но он закрывал их очками. наташа была у него. её зимние сапоги стояли на пороге.

гриня взял трубку. долго и молча слушал кого-то, я снова направился к выходу. он стоял на моем пути. обходя его, я заметил, как он побледнел и задрожал.

но мне это было неинтересно. и лишь случайно, уже выйдя на лестницу я захватил кусок диалога.

- что-то случилось, пётр, - спросила участливая горничная.

- случилось, - ответил григорьев. – умер цой.

он ругался и пил, я за ним по пятам,
только в самом конце разговора
я обидел его, я сказал: "капитан,
никогда ты не станешь майором!"

высоцкий



наутро я написал заявление на первый в своей жизни отпуск. тем более, 11 положенных месяцев прошли. странно, но завлаб подписал сразу же, и бухгалтерия так же странно сразу же выписала отпускные. весь следующий день я провел в автобусе, который вез меня в областной центр, где вечером того же дня ждал меня поезд домой.

вы не поверите мне, если я скажу вам, что грине достался билет в одно купе со мной. и правильно сделаете. гриня ехал в соседнем вагоне, я понял это, когда перед самым отправлением вышел покурить в тамбур. когда проводник захлопнул дверь и поезд тронулся, я заметил на перроне продрогшую наташу, которая, наверное, долго, как в кино, глядела вслед уходящему составу. я не знаю, может и не глядела, а развернулась и на ходу закуривая свой голуаз ушла в скользский подземный переход навстречу суетливым пассажирам, курящим милиционерам, навязчивым торговкам, детям, собакам, вокзальному шуму, и всегда подстерегающему ранней зимой забытому полуощущению праздника.

я не смотрел больше в окно. я смотрел на прикрученную к двери консервную банку-пепельницу, я смотрел на болтающуюся из стороны в сторону пломбу стоп-крана, я смотрел на выцарапанную гвоздем надпись "дмб – питер'95" на коричневой влажной стене.

гриня сразу же пошел в вагон-ресторан. я оказался в аккурат на его пути. мы сдержанно поздоровались, но при этом по старой пацанячьей традиции руки друг другу не подали.

- пошли, - сказал он, - выпьем.

- пошли, - ответил я, - только моя очередь угощать.

водка, произведенная не то в кабардино-балкарии, не то в карачаево-черкесии доверия не вызывала, но при этом другие варианты отстутствовали. начали не чокаясь. конечно, я плохо знал покойного, да и саму ковалёву, помнится, не сразу вспомнил тогда, на аэровокзале. однако корейца было как-то смутно жаль. при всем при этом мне было странно нехорошо. сначала я грешил на водку, но с петькой все было нормально, он просто и настоятельно пьянел, расточал диферамбы цою и рассказывал о последствиях своей поездки в пылёво.

- елена меня если не убьет, то уволит точно, - говорил он, - дело в том, что я подписал договор у всех, кроме директора. главный технолог подписал, зам по сырью, коммерческий, юрист, все. а когда пришел к генералу, рындин выдал мне, что не подпишет ничего, потому что, блядь, уголь у нас херовый. а он никакой не херовый, кстати, лучший в бассейне, как раз для него.

я слышал о евгении рындине много. руководитель второго по величине предприятия в городе, электростанции федерального значения, был человеком влиятельным и в народе любимым. с никулиным он находился в состоянии перманентной вражды, потому что электрохимический завод должал грэс какие-то неимоверные суммы. рындин периодически отключал рубильник, а никулин называл его за глаза отморозком.

при этом пятитысячный коллектив станции получал пусть и невысокую, но стабильную зарплату, а мы, работники завода довольствовались всевозможными талонами и картотеками, живые деньги в кармане случались все реже.

по словам грини, один из рындинских замов говорил ему, что шеф-де не заинтересован в сибирском угле по очень простой причине. но о причине так и не сказал. в любом случае, вопрос, за которым петя ездил в пылёво, решен не был, и решен он не был не по причине разбитого мною лица.

мы избегали разговоров об этом случае. мы избегали разговоров о наташе. мы просто пили водку, не говоря ни слова, потом уже только тихо чокаясь и закусывая вялыми помидорами. мы ехали молча, пока нам не закрыли ресторан. на следующий день мы пришли туда снова. и снова пили до самого пункта назначения.

с вокзала мы разошлись по домам, я не видел родителей больше года, а григорьеву утром предстоял нелегкий разговор с и.о. генерального директора "синтеза", еленой леонидовной цой. разговор этот, впрочем, был скорей всего отложен из-за похоронных хлопот.

петьку я встретил через неделю на улице. синяки под глазами уже окончательно сошли. гриня кивнул мне, и на моё "как дела?" ответил, что собирается опять ехать в пылёво, и что елена скорей всего поедет туда с ним, но чуть позже, после девяти дней, и что она так убивается по мужу, что даже в кабинете его не сидит, а принимает посетителей в переговорной.

они и вправду поехали вдвоем, но когда я возвратился из отпуска, они уже укатили обратно. уехала елена леонидовна. она увезла с собой так и неподписанный рындиным договор. уехал петр григорьев. уехала наташа. и только её сын остался с ее родителями.

прошло еще около года. народ с завода бежал, а мне бежать было некуда. "бизнес" по торговле сникерсами в магазине "золотая осень" по известным причинам заглох, денег не было, любимая женщина была с другим. а других мне не хотелось.

однажды ко мне пришла влада и я переспал с ней из чисто физиологических соображений. под утро, натягивая колготки, она потрепала меня по щеке и сказала "если тебе будет когда-нибудь очень херово, звони, я приду и утешу, тебе ведь понравилось, как я тебя утешала?".

да, наверное, мне это и вправду понравилось, особенно когда я понял, что не смогу кончить, не представив на месте захлебывающейся от крика влады ее подружку. я хотел ее тихих стонов, я хотел ее распахнутых голубых глаз. я не мог ее забыть, тем более, что работа все чаще и чаще сталкивала меня с ее отцом.

как это обычно и бывает, первыми с тонущего корабля под названием пылёвский электрохомический завод, уходили самые лучшие, самые востребованные на стороне. на освободившиеся кресла генеральному руководству приходилось ставить кого попало. одним из таких "попавших" был я. и по окончании второго года работы из простого инженера шапкина получился шапкин - заведующий лабораторией. зарплата выросла еще немного, но ее все равно не платили.

в один из дней генеральный директор пылёвского электрохимического анатолий иванович никулин попросил меня зайти к нему по окончании рабочего дня.

он начал без обиняков.

- я все знаю. и про тебя, и про наташку, и про то, как ты петра отмудохал, - говорил он, и каждое слово вколачивалось мне в мозг. – я дал ей право на ошибку. один раз дал уже. больше не дам.

он говорил очень тихо и смотрел на меня в упор. я выдержал этот взгляд. он отвел глаза первым.

- значит так, - он вдруг перевел разговор на другую тему. - на тебя, парень, у меня особые виды.

я пока ничего не понимал.

- я наблюдаю за тобой два года. ты ведь два года уже здесь? – он прищурился, морщины на его лице сложились в странную гримасу, - ты, будем говорить, подходишь. мне молодой нужен, преданный человек нужен. я тут буду создавать новый отдел. поставлю тебя туда. зарплата будет в три, нет, в пять раз больше чем у тебя сейчас. получать будешь регулярно. из особой кассы будешь получать.

откровенно, я вообще ничего не понимал. никулин планировал создать в заводоуправлении отдел ценных бумаг, в которые я вообще не врубался. для того чтобы врубился, он, как оказалось, собирался отправить меня на двухмесячные курсы в область.

- анатолий иванович, а не проще ли вам специалиста пригласить? – я был воплощением неуверенности к себе.

- сам станешь специалистом. мне чужие специалисты не нужны. только воровать умеют и информацию врагам сливать. еще раз говорю, я проверил тебя. подходишь. согласен? но только смотри у меня, предашь – раздавлю как клопа, понял?

выбора он мне не оставил. я согласился. он тут же вызвал ирину, сказал ей слово "коньяк", усадил за стол, сам разлил по рюмкам. мне почему-то вдруг стало его жаль. он выглядел куда старше своих лет, его бледное изрытое морщинами благородное лицо ничего не выражало. мы выпили, он продиктовал ирине приказ о моем назначении и о командировании на курсы, выпроводил ее, налил еще. до краёв. обе хрустальных рюмки.

потом еще. казалось, он не пьянел. я пытался держаться, но, в конце концов, почувствовал, что меня развезло. я молчал или поддакивал. он говорил. говорил о себе, как в 20 лет пришел на электрохимический, как в 21 уже был начальником участка, как получал заочное высшее, как познакомился на сессии с симпатичной студенткой машей, как поженились они с марьей петровной, как та долго не могла забеременеть, как, наконец, родилась дочь…

- я этот город построил, я. общежитие, в котором ты живешь, я построил, восьмой микрорайон – я, западный квартал, южный поселок – все я. а этот…этот сучонок, он меня банкротить собрался. меня! банкротить! да я его…ни хуя ему не достанется, ни копейки, пусть сдохнет там на своей станции, я ему пути перекрою, пидарасу!

он все-таки захмелел. его глаза покраснели, но лицо было все таким же бледным, как и всегда.

он отпустил меня где-то через час. его водитель, верный пёс юра, погрузил пьяного шефа в волгу и уехал домой. а утром следующего дня я на два месяца покинул пылёво.

учеба немного отвлекала меня от мыслей о наташе. но стоило мне представить ее в чужих объятиях, я ненадолго сходил с ума. заливать это свое состояние алкоголем, было, может быть и не очень хорошей идеей, но как-то спасало. через два месяца, получив сертификат специалиста по ценным бумагам, я возвратился в пылёво, где, как казалось, никто кроме директора никулина меня не ждал.

о том, что директора пылёвской грэс евгения рындина и его жену убили в подъезде их дома, единственной на всё пылёво девятиэтажки, я узнал от ирины, когда пришел забирать отписанные мне шефом бумаги. убийца встретил отправлявшегося на работу энергетика между третьим и четвертым этажом. лифт в этот день в доме почему-то не работал, и рындины спускались пешком. водитель рындина 20-летний саня в этот день опоздал на пять минут, и, предвкушая хозяйский гнев, не обратил внимания на неприметного мужичка, с которым столкнулся в дверях подъезда. мужичок тот чертыхнулся и быстрым шагом побежал к автобусной остановке. а саня, потыкав пальцем в безжизненную кнопку лифта, стал подниматься вверх по лестнице, где и нашел своего босса и его супругу уже неживых.

говорят, что саня собирался жениться, и что вечером домой его невесте был звонок, и мужской голос сказал "твой дурак следующий". саня пропал из города на следующий день.

приехавшего из областного центра следователя петрова поселили в тот же "дом молодого специалиста", в той же самой комнате гордана-грини. мы познакомились с ним, выпили, и на следующее же утро он пригласил меня на допрос.

петров расспрашивал меня об отношениях завода и станции, но я мало, что мог рассказать. подставлять шефа не хотелось, да я и не мог этого сделать, но на следующий день после моего официального визита к петрову его зачем-то переселили в другую комнату, а валентина савельевна написала заявление об уходе.

она плакала, прощаясь со мной, а вечером мы опять выпивали с петровым, и петров много говорил о своей работе, о том, что на его памяти есть только одно раскрытое заказное убийство, да и то где-то в сибири. узнав же, что я в некотором роде вполне себе сибиряк, рассказал мне историю о руководителе крупной коммерческой структуры из наших краев.

- мужик, представляешь, - рассказывал мне петров, - в расцвете сил умер. сорока не было. не то от чего-то онкологического, не то от чего-то сердечно-сосудистого, не то от всего сразу. в общем, похоронили дядьку, офис продали на торгах, и другая контора в этот офис заехала. и, короче, они решили ремонтировать данное помещение, и при снятии паркета в кабинете директора, обнаружили прямо под тем самым местом, где его кресло стояло, ртуть. немного, несколько капель буквально, но чтобы умертвить дядьку, видимо, хватило.

- а что за дядька, то, - спросил я, как будто бы знал наизусть всех своих земляков-бизнесменов.

- да хуй его помнит, в сводке фамилию читал, - ответил петров. - ким кажется, а может не ким. узкоглазый, точно тебе скажу.

по понятным причинам, главным кандидатом на роль заказчика в деле об убийстве рындина был анатолий иванович. никулин ходил мрачнее тучи. но я почти не видел его. я наводил порядок в реестре акционеров завода, возился с миноритариями, а это практически все 10000 действующих и бывших работников. по каждому из них я вводил в специально приобретенный для этих дел "пентиум" кучу регистрационных данных – фамилии, даты рождения, адреса и т.п.

следователь петров пробыл в пылёве полтора месяца и убыл восвояси. о том, кто и за что убил рындина и его жену, в городе так и не узнали.

через месяц после его отъезда в его комнате вновь поселился петька григорьев. он приехал вместе с еленой, которая правда, жила в загороднем доме отдыха, куда ее поселил новый директор грэс. а еще через три дня в городе появилась наташа.

следующим же утром все они уехали. наташа забрала сына артёма, а гриня с еленой – подписанный новым директором грэс договор на поставку угля.






я жаждал поскорее плюхнуться в свое кресло со стаканчиком виски в руках и уже больше не отрывать взгляда от попки моей бетти.

чарлз буковски




яков брониславович стулов очень сильно напоминал березовского. по крайней мере того березовского, которого показывают по телевидению. не внешне, а чем-то неуловимым. может быть сходством манер быстро и не всегда внятно говорить, или бегающими зрачками, ну, или может еще обязательной белой рубахой без галстука. почти перед самым моим приходом на завод ему удалось при помощи некоторых военных хитростей выкупить остававшийся в собственности государства 25-процентный пакет акций пэхз. деньги выложил невеликие, поэтому, когда через год яша понял, что, как он сам выразился "хуйню купил какую-то", он не сильно расстроился, а просто протащил через совет директоров решение о демонтаже нескольких нерабочих цехов, призвал бригаду таджиков, порубил оборудование на металлолом, и, по сути, таким образом почти что отбил потраченную на акции сумму.

завод, некогда бывший флагманом отечественной оборонки, постепенно превращался в самую настоящую фабрику по производству лома. из почти десяти тысяч работавших два года назад человек в штате осталось лишь полторы. почти все производства встали. особенно печально выглядел цех по производству женских тампонов "весна", который по старой советской привычке называли "третьим цехом". интересно, что ни первого, ни второго цехов на заводе не было с момента постройки.

тампоны "весна", упакованные в грубый целлофан, который делали на соседней линии, выглядели печально, печальной была и их цена, сравнимая с каким-нибудь "тампаксом". начальник цеха устинов самолично остановил линию посреди рабочего дня, чертыхнулся и понес в приемную никулина заявление об уходе.

линия стояла в пыли уже полтора года, и была похожа на замерзшее время.

еще около 25 процентов акций завода принадлежало ооо "норма", учредительные документы которой, как выяснилось в последствии, были оформлены на наталью анатольевну котикову 1973 года рождения. оставшаяся половина завода была размыта между примерно восемью тысячами пылёвцев, которые в разное время работали на пэхз. акции обычно пылились в различного рода шкафах и комодах, продать их никто и не пытался. желающие купить отсутствовали, как класс.

о том, что петр григорьев купил в пылёво квартиру, я не знал. я не знал о том, как он приезжал в областной центр, где нанял каких то риэлторов, которые за сверхдополнительный гонорар подобрали ему 150-метровую трёшку в "тройках". "тройками" в пылёво называли дом по адресу култырина, 33. это был шедевр сталинской архитектуры, с колоннами, четырехметровыми потолками, фонтаном во дворе и старинными засеченными лифтовыми шахтами. до середины девяностых в "тройках" жила городская элита – мэр, директора предприятий, начальники увд и фсб и их многочисленные замы. потом они распродали свои хоромы местным коммерсантам и торгашам и съехали. кто-то постороил себе дом в пригороде, кто-то, как, например никулин и его заместитель станислав максимович чашко, перебрались в выкупленные двухэтажные особняки на берегу озера, а кто-то и вовсе свалил из загнивающего в пост-перестроечной депрессии городка.

именно квартира чашко и досталась григорьеву, хотя, конечно же, не ему, а зао "синтез", на чьи деньги купили стены, пригласили расфуфыренного дизайнера интерьеров аж из екатеринбурга, а потом пригнали бригаду строителей из областного центра.

петька так и не появился в ней до самого окончания ремонта. зато появилась елена леонидовна.

я встретил ее в фойе нашего заводоуправления сразу после того, как закончились новогодние каникулы. только что произошло рублевое обрезание 1998 года, но что с нулями, что без нулей, деньги у большинства пылевцев не водились.

елена цой царственной походкой миновала охранника, который не посмел ей перечить, и проследовала в кабинет чашко, не заметив меня. оттуда она вышла в сопровождении станислава максимовича и проследовала уже на третий, директорский этаж.

она пробыла у никулина недолго, вышла оттуда одна, и, не попрощавшись, хлопнула дверью приемной и устремилась вниз. я буквально столкнулся с ней.

- ты что ли? шапкин? – ее насмешливая интонация осталась такой же, как и много лет назад, в институте. – ты здесь что ли трудишься?

- да, - ответил я, - начальник отдела ценных бумаг…

- какие тут у вас на хрен могут быть ценные бумаги, - губы ее смеялись, но глаза смотрели "в меня", - окстись, на вот мою визитку, вечерком звякни, поболтаем о прошлом. наших то видишь кого?

- григорьева петра видел...- начал было я, но она перебила:

- ладно, мне некогда, вечером, ок?

вечером я набирал одиннадцать цифр ее сотового телефона с некоторой опаской. через час после ее отъезда по заводоуправлению пролетел ошеломляющий слух. станислав максимович чашко был снят с должности. формулировка приказа гласила "по собственному желанию". но секретарь ирина по секрету рассказала мне, что заявление с визой никулина чашко положил ей на стол сам. и сделал это выйдя из кабинета директора через некоторое время после ухода елены.

елена была приветлива и назвала мне адрес – култырина, 33 квартира 3. через полчаса я стоял у единственного на весь город парадного подъезда, около которого на стене красовалась чугунная доска, гласившая, что "улица названа в честь большевика пантелея култырина, погибшего в пылёвских лесах в 1918-ом году за установление на урале советской власти".

дверь мне открыла пожилая женщина в простой одежде, видимо домработница. она сообщила, что елена леонидовна занимается, показала, где сесть и, попрощавшись, ушла.

- шапкин, ты пришел? – голос из соседней комнаты звучал как-то прерывисто. – возьми себе пива в холодильнике, любишь пиво, надеюсь, и сюда заходи.

я открыл банку "туборга" и вошел в комнату, где был оборудован мини-спортзал. она сидела на тренажере, ее потная майка без рукавов обтягивала полные груди, ее ноги в велосипедных шортах были раздвинуты, ее короткие рыжие волосы стояли ёжиком, она улыбалась, она смотрела "в меня".

- ладно, хватит спорта на сегодня, - она соскочила со скамейки и подошла ко мне. я бы не назвал ее толстой. она была просто крупная женщина, ноги ее были скорее стройными, чем нет, задница ее была подтянутой, а грудь грозилась вывалиться из майки. лишь две вещи отвращали меня – проникающий взгляд ее неопределенного цвета глаз и короткие пальцы. она протянула их к моей банке, взяла ее у меня, отхлебнула и вставила на место. я опустил глаза и посмотрел на след от помады на ободке. она поймала мой взгляд. снова забрала у меня банку и вытерла след о подол своей майки, ненадолго оголив живот.

- пей пока, я в душ. – она ушла, а я стал осматривать окрестности.

квартира теперь уже бывшего заместителя чашко превратилась в некий непонятный для меня объект. одна из комнат была объединена с кухней, другая представляла собой пустой спортзал, третья была закрыта, там видимо была спальня. ванная комната была, судя по всему огромной. я уселся на диван и включил огромную в полстены плазму. шла передача про английский футбол. английские футболисты с неестественно широкими лицами гоняли по полю не очень то круглый мяч.

из ванной елена вышла в роскошном халате, халат постоянно хотел распахнуться, она постоянно боролась с этим его хотением, уселась напротив, сложив ноги под себя, предложила выпить виски.

сказать, что до этого я виски не пил было бы враньем. но лена сказала, что если я не пил…тут было название, но я даже при сильном желании не смог бы его воспроизвести, …то значит не пил я виски вообще. и тут же налила мне в стакан трудновыговариваемую светлокоричневую жидкость.

я попросил льда, она сказала, что лед оскорбляет напиток.

я налил себе и ей. поменяли тему. она спрашивала о работе, чем живет предприятие. я отвечал без удовольствия, хвалиться было нечем.

- платят-то много тебе?

- три миллиона. – я еще не привык к новым деньгам.

- пятьсот долларов? – она хмыкнула, - не густо. а кому принадлежит заводик-то ваш?

- ну, половина у коллектива, половина половины у некоего стулова, а еще половина на наталью записана.

- яшка, что ли стулов? – она заулыбалась. как и раньше, одними губами, я кивнул, она потянулась к телефону, набрала номер, встала и вышла в спортзал поговорить. когда она вставала, халат опять слегка распахнулся. я увидел ее грудь. она снова поймала мой взгляд и не стала прикрываться, в нужной руке был телефон.

кончив говорить, она вышла из спортзала и направилась в санузел.

- ну вот, я как раз собирался, - я состроил обиженный тон.

- а ты иди, раз собирался, - раздался голос из-за двери.

я встал, замешкался на несколько секунд, и тут она вышла. проходя мимо меня как бы случайно коснулась меня плечом, и через секунду я уже целовал ее губы и развязывал пояс на халате. под халатом не было ничего.

она буквально сорвала с меня одежду. повалила на диван. ее голова была у меня между ног. ее губы ласкали мой член. ее некрасивые короткие пальцы…я не скажу вам, что делали ее некрасивые короткие пальцы.

это продолжалось умопомрачительно долго. она не давала мне кончить. она сжимала яйца в своем маленьком кулачке, и я чувствовал ее ногти. мне было больно и хорошо. и на какое-то время я понял, что забыл о наташе. а когда понял, что забыл, сразу же и вспомнил. а вспомнив резко взял елену за плечи, поставил перед собой на колени и вошел в нее сзади. очень ненадолго вошел.

потом мы сидели на диване в обнимку и продолжали пить виски. потом она легла головой ко мне на колени, но все равно, даже через отражение в телевизоре, она продолжала смотреть "в меня". я нечаянно засунул руку в карман ее халата и нащупал там что-то бесформенное и твердое.

достав из кармана камешек, я повертел его в руке. это был серо-коричневый кусочек с белыми прожилками, ничего красивого, ничего особенного.

лена смотрела на меня с интересом.

- ты знаешь, что это такое, шапкин? – спросила она. я отрицательно промычал. виски с непроизносимым названием омывал мой рот изнутри.

- это уран, шапкин, самый обыкновенный уран.

я думаю, ты не считал себя богом
ты просто хотел наверх
резонно решив, что там теплей, чем внизу

гребенщиков

новый первый заместитель никулина талгат рашидович юртаев вызвал меня к себе через три дня после вступления в должность. я предполагал зачем и был готов к разговору.

юртаев не стал переезжать в бывший кабинет чашко, просто попросил завхоза перевесить таблички. на заводе юртаева не любили, звали за глаза "тататрин" .я думаю, не нужно объяснять, что такое первый отдел. и в кресло чашко талгат пересел именно из кресла начальника первого отдела.

- с какой целью вы, молодой человек, в прошлом месяце дважды встречались с гражданкой цой еленой леонидовной? - я сидел в расслабленной позе, и как он ни старался, на допросе себя не чувствовал.

- мы с ней учились в институте.

- вы в каком году поступили в институт? правильно, в 1987-ом. – юртаев прищурился. - а она в 1988-ом институт закончила. так? и как же вы с ней могли учиться? не стыкуется.

- она дружила с моим соседом по комнате в общаге. – я продолжал играть невозмутимого.

- фамилия соседа? номер комнаты? все пробью, так и знай.

я сказал. зацепиться "за базар" юртаеву не удалось.

- значит так. ты пока, подчеркиваю, пока свободен. но если я узнаю, что через тебя к этой крысе идёт утечка, я лично, слышишь, лично твою голову на стол к никулину принесу и полóжу. понял меня? и обо всех изменениях в реестре акционеров будешь докладывать мне лично. лично. понял?

я кивнул, покинул его прокуренный кабинет и отправился в заводскую столовую, в малый зал для начальства. обеденное время подходило к концу. зал был пуст. я с неудовольствием заметил, что все сырники уже съели. взял рассольник и котлету с пюре. компот. и вдруг неожиданно для себя засмеялся.

"о каких это интересно изменениях в реестре я должен докладывать татарину, если каждая собака в городе знает, что за объявлением в "пылёвской правде", гласившим "дорого купим акции пэхз" скрывается его, юртаевская фирма? может быть, стоило рассказать ему, что те 5 процентов, которые он смог оттянуть на себя ему уже не помогут, что "синтез" через несколько подставных фирм и физических лиц уже скупил 38%? и что акции яши стулова переданы в доверительное управление елене леонидовне цой?"

о том, что лена попросит меня передать ей данные об миноритарных акционерах, я догадался еще тогда, когда шел к ней в гости в первый раз. то, что она предложит мне за это деньги, я тоже предполагал. конечно, я не мог и подумать, что мне случится переспать с ней, но случилось то, что случилось. и на следующий день я снова был у нее вечером, снабдил ее необходимой информацией, получил на руки сумму, эквивалентную моей двухгодичной зарплате и прошел с ней в ее спальню, откуда она выпустила меня уже под утро.

и потом мы сидели с ней на диване, она вертела в руках кусочек урановой руды и говорила о том, как она собирается восстановить производство, о перспективах, о рабочих местах, регулярной зарплате, о грядущем расцвете пылёва, как муниципального образования.

я слушал и не очень-то верил.

- лен, зачем тебе все это? ты что на угле мало поднимаешь? ведь завод – это же такая морока.

- эх, лёх-лёха, - пропела она, - без мозгов так плохо. во-первых, вся торговля скоро умрет. ну, года три еще, ну от силы пять. все будет централизовано и расписано по спискам. и если у меня не будет своего производства, мне тогда делать нечего.

- а зачем, лена, зачем? тебе денег мало? выглядишь ты ого-го как, детей у тебя нет еще, найди себе мужика нормального, да и живи себе спокойно, ты ж богатая.

- я, мой хороший, не хочу быть богатой. – она снова посмотрела "в меня", - я хочу быть очень богатой, только в этом случае я буду свободной. мужики, бабы, дети, все это будет. а сейчас мне нужен этот завод. и ты мне в этом поможешь.

- реестр я тебе принес. что еще? я, если честно, боюсь, что никулин узнает и просто за ноги повесит перед заводоуправлением на фонаре.

- хуйнёй не майся, - если дураком не будешь, он до самого конце не поймет, что завод от него ушел. – лена налила мне и себе виски и закурила. – никулин, клоун этот ваш, он в принципе нормальный мужик, только упёртый долбоёб, я ж к нему с хорошим предложением пришла, чашко, этого мудачка, полгода обрабатывала. ты, кстати, знаешь, куда он в прошлом году в командировку скатался?

- ну, в этот, как его, луганск, кажется.

- блядь, какой ты, лёха, еще дурачок, - она смеялась, но глаза ее оставались все такими же пронзительно серьезными, - луганск, лёшенька, мы так лугано называем. в швейцарию я вывозила максимыча, бабу ему там подложила, итальянку, этот охламон влюбился в нее, а сам ни на итальянском языке кроме "челентано" ничего сказать не может. пробухал и проёбся с ней две недели из номера не выходил.

- вот как…- я изобразил удивление, хотя удивляться было особо нечему.

- а ты то думал, - лена вдруг посмотрела на меня каким-то совершенно особым взглядом, я такого у нее не знал. – красивый ты, лёшка, парень, а давай тебе губы накрасим, а? и педикюр с маникюром сделаем, а? ты как?

я опешил.

- ладно, дурень, смеюсь. давай, вали на работу, и смотри, будь аккуратен, не проколись. – она встала и подошла к окну. светало. – запомни, прокалываются на мелочах обычно. а до собрания акционеров я тебе особо помочь не смогу. так что держись, красотка.

ощущая приятную боль в различных частях тела, я отправился на работу. лена уехала, а примерно через неделю из приемной никулина позвонила ирина и сообщила, что пришло какое-то письмо.

- анатолий иванович занят, там про какие-то восемь акций нашего завода, - говорила ирина, - я не хочу его этой ерундой грузить, приди, забери.

прочитав первое уведомление о том, что некая фирма, судя по названию "помойка", приобрела у бывшего работника цеха подготовки производства лукова восемь акций завода за полторы тысячи деноминированных рублей, я понял: "началось". и попросил ирину и впредь не грузить шефа подобной ерундой.

потому что эти письма стали приходить ежедневно.

на свой страх и риск я сдавал руководству липовые отчеты об изменениях в реестре. я первым понял, что в мае 1998 года у пылёвского электрохимического завода будет новый директор.

злость и обида на наташу переливалась на ее отца.

собрание акционеров состоялось в первое воскресенье мая в заводском дворце культуры, напоминавшем миниатюрный большой театр.

когда в зале появились несколько незнакомых людей, никулин напрягся. когда в зале появилась елена цой, он похоже все понял и посмотрел на меня. я отвел взгляд.

а через два часа все было кончено. новый совет директоров, новый директор, никому не знакомый лысый сутулый дядька в коричневом костюме, под который он зачем-то в майскую жару надел пуловер.

никулин с юртаевым сидели ошарашенные. я быстро вышел из зала. куда идти я не знал. угроза юртаева стала казаться мне материальной.

лена подозвала меня, усадила в свою машину. мы уселись на заднем сидении ее лексуса, наблюдая, как по ступенькам дворца культуры вышел теперь уже бывший директор. лицо его было серого цвета. количество морщин на нем похоже увеличилось вдвое. он направился к своей волге, за рулем которой сидел верный пёс юра, его бессменный водитель с семьдесят пятого года.

- смотри, что сейчас будет, - сказала лена. – я холую сказала, что если он этого клоуна хоть раз подвезет, я его с землей сравняю.

никулин сел на переднее сидение волги, я заметил, как юра покачал головой. видно было, что анатолий иванович порывался кричать, но потом вдруг встал, хлопнул дверью, плюнул на лобовик и пошел к автобусной остановке.

мне было жаль старика, и вместе с тем я внутренне торжествовал. наташа, променявшая меня на дохлого фраера гриню, я хотя бы так, через отца отомстил ей. мне хотелось видеть ее слёзы. мне хотелось, чтобы ей было плохо. мне хотелось смеяться над ее страданиями. я ненавидел ее. ненавидел ее за то, что она снилась мне каждую ночь, за то, что она была далеко, и видимо жила счастливо. я ненавидел каждую клеточку ее тела каждой клеточкой своего мозга. я не выдержал и спросил у лены, почему гриня ушел из "синтеза", и где он сейчас.

- нормально ушел, без скандала, его пригласили в одну московскую контору директором филиала. растет парень. и никулинская дочка с ним…она ведь тоже у меня работала, - лена смотрела куда-то сквозь боковое стекло и водила по нему пальцем, - я придумала должность для нее, работница так себе, но девка самое то, что надо. у тебя было что то с ней, я правильно понимаю?

- да. было, да ну ее, елена леонидовна, - я неожиданно осознал, что с сегодняшнего дня лена стала моим боссом. – не видел сколько, и еще бы столько не видеть.

в течение мая 1998 года я увидел наташу дважды. первый раз на похоронах отца, второй раз – матери. марья петровна пережила мужа на две недели.

он приехал с собрания акционеров на рейсовом автобусе. попросил у жены рюмку водки. выпил за кухонным столом. закусил огурцом. включил маленький телевизор. и выронил пульт. у него остановилось сердце.





а я твои целую руки,
но понимаю, что мы врозь,
лекарство ты мое от скуки,
я для тебя незваный гость

сергей васильевич челобанов

если вы думаете, что елена леонидовна цой пришла на похороны анатолия ивановича никулина в ярком вызывающе цветастом сарафане, то вы ошибаетесь. если вы думаете, что она вообще туда не пришла, то тоже ошибаетесь. она пришла. в прямой черной юбке и черной водолазке под горло. в тёмных очках с золотыми буквами cd на переносице. я стоял поодаль и молча наблюдал. за ней и за ревевшей без остановки наташей, за врачами скорой помощи, которые сразу после начала гражданской панихиды увели невменяемую марью петровну, за сотнями людей, собравшихся в холле дворца культуры пэхз.

почему-то считалось, что народ в последнее время не очень любил никулина. дескать, зарплату не давал, а сам все по москвам да по заграницам, дочка у него смотрите, какая фифа, но проститься с ним пришли если не все заводчане, то многие. может быть, своим приходом они выражали свой скрытый протест против пришлых, может это был момент ностальгии, а может им просто не хватало этого печального единения. я не знаю и знать не хочу. я стоял у колонны и молча смотрел на двух женщин, каждая из которых по-своему перевернула мою жизнь. и я понимал, что ни без той ни без другой моё существование становилось невозможным.

мне хотелось приблизиться к наташке, обнять ее, и просто стоять рядом, позволить ей раствориться в ее горе, молчать и гладить ее волосы, наматывая локоны на палец. но на том самом месте, которое должно было быть моим, стоял мой бывший сосед по школьной парте, моя воплощенная ненависть, мой самый главный на свете враг, мой единственный враг.

потом я нес, кажется, какой то венок или подушечку с орденом "знак почета", я не помню, мной кто-то все время командовал, я был как в тумане.

мучила ли меня совесть? не знаю, но убийцей анатолия ивановича я себя точно не считал. индульгенции, выписанной мне леной, предлагавшей по ее словам никулину единственно правильный путь к возрождению завода, на это хватало. но что-то все равно было не так со мной и в тот жаркий майский день, да и в другой такой же - через две недели на похоронах марьи петровны.

народу там было куда меньше. наташа почему-то не плакала совсем. было похоже, что она привыкла к своему состоянию бесконечного горя. петька тоже был, но он уехал на следующий день. наташа же осталась. ей предстояло разобраться с обширным наследством отца и с не менее неожиданным и обширным его наследием.

в промежутке между двумя смертями произошло то, чего я не мог ожидать в самом странном сне. елена цой назначила меня заместителем генерального директора по общим вопросам и усадила в освободившийся кабинет юртаева. я долго проветривал комнату, прикупил новые стаканы, взамен старых коричневых от ужасного чая, который прежний хозяин потреблял в товарных количествах. у меня появился даже секретарь, милая седая женщина, которую звали светлана семеновна. точно также, как мою школьную учительницу литературы.

талгат рашидович посетил меня через три дня, под вечер. я только начал входить в курс новой работы, разбирал многоэтажные завалы бумаг, печатал для елены кое-какие документы из разряда "дсп". когда светлана семеновна доложила о его приходе, я немного смутился. я все еще помнил его глаза, и как он пообещал принести мою голову на стол никулину. нельзя сказать, чтобы я боялся его, у двери моей приемной дежурил охранник, но видеть татарина мне было неприятно.

вдвойне неприятно мне стало тогда, когда он в подобострастном полупоклоне приблизился ко мне, сжал руку потной ладошкой, и, заглядывая в глаза, спросил, удобно ли мне в новом кабинете.

цель прихода его была ясна, ему очень хотелось показаться лояльным нынешней власти, он уже сожалел о написанном сразу по окончании собрания заявлении, ну, а на худой конец - "не могли бы вы, алексей павлович, (он так и говорил – павлович, не палыч там какой-нибудь, а выговаривая каждую букву), посодействовать, чтобы предприятие выкупило у меня мою долю акций по сходной цене? у меня солидный пакет – 5 процентов почти"

для начала я объяснил ему, что, во-первых, его пакет не такой уж солидный, а во-вторых, сразу после собрания акционеров его пакет на дух никому не нужен. тогда юртаев решил вывалить на меня еще немного "конфиденциальчика".

- вы понимаете, алексей павлович, - он говорил, а меня аж выворачивало, - дело в том, что покойный, хоть и не хорошо так говорить, вел дела с…- тут он произнес имя лидера гремевшей в то время на весь урал группировки, - и, насколько я знаю, у анатолия ивановича остались перед этими ребятами кое-какие обязательства, а проще говоря, долги. вы понимаете, чем это может обернуться?

я пообещал доложить елене леонидовне и намекнул на то, что мне еще много работы.

вечером я передал ей содержимое нашего разговора.

- акции я у этой мрази выкуплю, так и быть, - елена сидела передо мной на кухне голая, завернувшаяся в мокрую простынь, стояла жара. – а что касается информации по никулину, так я это знала и до. с чем, ты думаешь, я шла к нему на разговор? блядь, не упёрся бы тогда, был бы жив, дурак. а что сейчас делать с ним, вернее с дочкой его сумасшедшей, я даже не знаю пока.

я смотрел на нее и убеждал себя, что только елена способна дать этому заводу, да что там, этому городу шанс. и тут вдруг я понял, что все те тонны злости, которые я накапливал в себе на наташку куда-то испарились. мне очень сильно вдруг захотелось просить елену помочь ей, потому что я прекрасно понимал, что именно ей, а не живой тогда еще марии петровне предстоит решать вопрос об урегулировании отцовских долгов. сумма, которая фигурировала в юртаевском "конфиденциальчике" была невероятной.

- лёшка, я одну вещь из этой жизни вынесла, - елена затянулась и посмотрела "в меня" сквозь дым, - и хочу, чтобы ты ее тоже понял. нельзя слушать, ни в коем случае нельзя слушать стукачей. стукач, он никогда не бывает верным. он первый предаст тебя. вот пример ты видел сегодня, чего уж.

разница в возрасте всего лишь в четыре года вдруг показалась мне гигантской. она говорила со мной как учитель со школьником. мне делать ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

на следующий день я переехал к ней.

она сама это предложила. и я не стал отказываться. мы вместе работали и вместе спали. любил ли я ее? скорее нет, чем да. но мне было хорошо с ней. и работать. и спать.

она была очень хорошим начальником. она ставила конкретные задачи, и спрашивала за них жестко, подчас жестоко, не прощая ни малейшей мелочи. она умела вовремя заметить ошибку и указать на нее. она сама готова была разорваться на части ради этого богом забытого города и богом забытого завода.

и завод начал потихоньку вылезать из ямы. но для начала случился августовский дефолт, и казалось, что все рухнуло на этот раз навсегда. однако, приехав в начале сентября в командировку в москву с очередным лениным поручением, я увидел по дороге из внукова, рекламный щит со словом "прорвемся!". вокруг шелестел ленинский проспект, водитель, присланный за мной кем-то из елениных партнеров включил кассету с записью шуры каретного, и слова его про то, что гамлéт, он же ведь всё отрицал и говорил "офелия, иди ты на хуй!" окончательно вернули меня к жизни. и черт бы его знал, почему именно эти слова.

центрифуги, которые ушлый стулов хотел в свое время порубить на цветмет, к счастью сохранились. на восстановление производства требовалось время и деньги. но елене каким-то чудом удалось пробить госзаказ на 1999-й год. а потом получить кредит под этот заказ. я иногда удивлялся, как у нее получалось делать невозможные вещи.

лена была мне больше, чем босс, больше чем любовница. она постоянно вытягивала меня на долгие разговоры "по душам", пока, наконец, я не рассказал ей в мельчайших подробностях обо всём, что связывало меня и наташу. она смаковала эти подробности, просила меня повторять снова и снова, как мы делали это на куче китайских пуховиков и в квартире влады, что я ощущал, нарезая круги вокруг никулинского дома, как я избивал петьку.

это было в тот день, когда на станцию пылево прибыл первый состав с урановой рудой. производство топлива для атомных электростанций заработало впервые с 1992 года. руководство завода ходило радостным. виктор тимофеевич, новый директор, распрямив свой полувековой сколиоз, с энтузиазмом пожимал руки всем, встретившимся ему на пути. референт елены леонидовны григорий маркуша, высокий, худой, с заячьей губой, едва прикрытой усами улыбался кривозубой улыбкой, и казалось выплясывал. пылёвский электрохимический начинал свою новую жизнь.

после весьма скромного фуршета в заводоуправлении она утащила меня домой, где нас ждала полуторалитровая бутылка моёта, водка и кокаин. я никогда раньше не пробовал кокаина, не стал и тогда, запивал водку шампанским и вскоре сделался ужасно пьяным. меня шатало, даже, по-моему, рвало, а бодрая и веселая лена смотрела на меня изменившимися глазами, и в этих почему-то не было той обычной ее пугающей пронзительности.

- слушай, я вот все петьку хочу вернуть, у меня есть идея предложить ему должность одну, ты как думаешь? - вдруг спросила она.- но он, гад такой, не соглашается. не могу понять почему. то ли наташка эта ваша ему мозг пудрит, то ли что?

я, если честно, в этот не очень то контролировал себя, вдруг натурально расплакался и стал говорить ей о том, что люблю наташу, и не проходит и дня, чтобы я не думал о ней.

- а когда меня ебешь, ты тоже о ней думаешь? - лена не признавала эвфемизмов типа "трахать", а у меня не было сил соврать.

- иногда, но чаще, когда засыпаю.

- ладно, солнце, не парься, её ты вряд ли вернешь, так что подожди годик, и потом в один из дней ты вдруг сделаешь открытие, что вот, неделя прошла, а ты о ней так ни разу и не вспомнил.

- я не хочу, - я был уже за гранью истерики, - я не хочу чтобы был этот твой "один из дней", я не хочу забывать ее, понимаешь, я люблю её, лена, можешь выгнать меня прямо сейчас, уволить к чертовой матери, мне ничего на хуй не нужно, не деньги, не…

я заткнулся, потому что чуть было не сказал "не ты".

она подошла ко мне сзади, обняла и поцеловала в затылок.

- не ной. люби ее, я не запрещаю. но сейчас ты со мной. и будь ласков, избавь меня от таких концертов. прошу первый и последний раз.

она опустилась на пол и начала медленно расстегивать мои брюки. слизнула белый порошок с зеркала и тут же взяла у меня в рот. неглубоко и нежно.

а утром мы в сопровождении двух охранников сели в разные машины и отправились на завод. она вновь стала боссом, который мог после ночи, в которой было лишь полтора часа сна на двоих отправить меня в срочную командировку куда-нибудь в казахстан. и я собирался и ехал. я не знал тогда еще, что на время моих командировок мое место в ее постели занимал другой человек.

мне неизвестны твои пароли

катя чехова




квартиру по адресу култырина, 33 – 3 я про себя начал называть "домом" примерно через полгода. у этих стен был особенный запах, голубоватые прозрачные шторы придавали помещению особенный цвет, я привык и полюбил это жилище, и оно полюбило меня. моим единственным врагом был массивный журнальный столик зеленого камня, стоявший у дивана. и левая и правая голени были в синяках. я переломал о ножку столика ногти на обеих ногах. я ударялся о столик пьяный, ударялся о столик трезвый, и если вдруг среди бела дня или среди тёмной ночи на всю квартиру раздавался мой истошный вопль "ой, бляяяяя!", это могло означать только одно. я снова запнулся.

и тогда елена приходила ко мне, корчащемуся на диване, и успокаивала. она умела меня успокоить. и я переставал приписывать зеленому столику стивенкинговские качества неодушевленного монстра. и на какое-то время бросал просить ее выкинуть это чудо дизайна, отобранное в свое время петькой григорьевым со свойственным ему провинциальным безвкусием.

за зеленым столом они сидели в тот вечер, когда я вернулся из очередной московской командировки. я отчего-то очень устал, мне хотелось побыстрее доложить елене леонидовне о том, что пакет с документами, о содержании которых мне до сих пор страшно вспоминать, доставлен и передан угрюмому безликому типу, приехавшему на встречу со мной к памятнику ленину на октябрьской площади. встреча эта длилась несколько секунд и напоминала шпионский фильм. человек подошел ко мне и спросил "ваш номер телефона..." далее было десять цифр, начинавшихся, почему-то с четверки. "нет", - ответил я, - "мой номер..." и назвал другие десять цифр, которые заучил наизусть. он не протянул мне руки, я открыл кейс, достал пакет, передал и пошел по направленью к метро. вечером того же дня я был уже дома.

я открыл дверь своим ключом. дома, были гости. их было трое. директор пэхз виктор тимофеевич, сложившийся втрое, и референт маркуша сидели на диване. в одном из кресел – одетая по-домашнему, но при этом нисколько не изменившая своему напряженному стилю, елена, а в другом – пётр григорьев. темно-синий костюм, сиреневая сорочка. золотые очки. усталый серьезный взгляд.

я сдержанно поздоровался. башка раскалывалась. не то от усталости, не то от чего то еще.

- елена леонидовна, - я хотел было доложить о поездке, но она перебила меня.

- алексей палыч, - у меня тут яблоки кончились, ты не сходишь в магазин, и заодно еще, погоди, я тебе список напишу. она явно не хотела, чтобы я узнал, о чем они говорили.

я в принципе мог предположить, что речь шла о продаже скопившихся на 177-ом складе отходов основного производства. о том, что на этом складе под видом отходов хранится неучтенный оружейный уран, на заводе знали всего несколько человек. и трое из них сидели сейчас у меня дома. знал и я, но свою осведомленность не афишировал. может быть, именно поэтому лена и попросила меня уйти.

я ходил по супермаркету минут сорок. вернувшись домой, застал тот же состав за исключением петра, откупоренную бутылку коньяка и уже слегка расслабившегося тимофеича и довольно-таки пьяного маркушу.

- елена леонидовна, - промычал григорий, - а почему вы были уверены, что он согласится?

- да чёрт его знает, гриша, - она закурила. – мне казалось, от таких вещей не отказываются.

- а я сразу говорил тебе, - подал голос тимофеич, - гнилой он. а что, если он теперь все еврею расскажет?

- не расскажет, не тот человек.

- почему ты так уверена в нем, - тимофеич не унимался, - он же все под угрозу поставить может. может, команду дать?

лена посмотрела на тимофеича уничтожающе. потом на меня. глаза ее были пустые. она, казалось, была в некоторой растерянности. я вдруг вспомнил ее, такую же растерянную, но при этом не растерявшую этой ее внутренней силы тогда, много лет назад в московском аэровокзале. и сто рублей, переданные петькой незнакомой в общем-то женщине.

- отставить, - почему-то по военному сказала она, - до моей команды ничего не предпринимать. все ясно?

я все это время стоял за креслом, в котором некоторое время назад сидел петька и молчал. теперь я сел. молча налил себе коньяк.

- я бы сама пошла туда, но времени этим заниматься нет. еврею все равно немного осталось. – она вдруг лукаво посмотрела на меня. я понял, что она уже пьяная. – лёшка, а может тебя, того, в губернаторы, а? парень ты молодой, перспективный…ладно, не будем пока об этом, в жопу политику. сначала о деле. то что ты передал, заказчику понравилось. послезавтра здесь будет его человек. григорий, надо подготовить передачу первых 50 килограммов. понятно?

григорий кивнул. тимофеич достал записную книжку. елена осадила его.

- сколько раз тебе говорить, тимофеич, никаких записей по этой теме, - казалось, она протрезвела в ту же секунду. – ты сам все ратуешь за конфиденциальность, а представь, что будет, если твоя книжечка попадет кому надо? вернее, кому не надо. значит так. книжку отдашь мне.

тимофеич покорно положил органайзер на стол.

- алексей, посмотри-ка, что он там пишет, - елена явно начала издеваться над тимофеичем, который еще больше ссутулился и побледнел. я открыл на произвольной странице.

- 235, 12, 177 пн. потом еще, на следующей странице, 238, 62, 177 вт. – даже человеку, слегка посвященному становилось понятно.

- дебил ты, понял, старый дурак. короче, я временно, наверное, отстраняю тебя. – на тимофеича было страшно смотреть. – исполняющим обязанности будет…шапкин алексей павлович. а с тобой я завтра разберусь. вон пошел.

такой лену я еще не видел. это была даже не ярость. это было что-то, отчего становилось на самом деле страшно и холодно. тимофеич вжался в диван, маркуша слегка, но очень заметно отодвинулся от него.

- хотя нет, завтра я с тобой разбираться не стану. сам в себе разбирайся. видеть тебя не хочу. на хуй пошел, на хуй. – последние три буквы были произнесены так, что мне казалось, директор сейчас окочурится прямо у меня на глазах.

тимофеич встал, и, путаясь в рукавах стал одевать пальто.

- алексей. закрой дверь за этим говном. гриша, наберешь ефима. все понял? – маркуша пожевал усы на своей заячьей губе и кивнул.

органайзер лежал на зеленом столе, открытый на сегодняшнем числе. я смотрел в него, пытаясь запомнить десять цифр после семерки с плюсом. десять цифр, над которыми нетвердой рукой виктора тимофеевича было написано "+12". И еще два слова: "наталья котикова".







я так решил, и это я исполню,
всю жизнь отдам за родину свою

олег кошевой




"абонент не отвечает или временно не доступен". я неделю слушал эту фразу по десять раз в день. органайзер тимофеича исчез. сам тимофеич тоже. после тех самых посиделок с коньяком на работе он не появился, по заводу было объявлено, что на период его "болезни" полномочия исполняющего обязанности генерального директора передавались мне. моя жизнь с еленой превратилась в круглосуточное производственное совещание. мы выматывались настолько, что ни о каких ночных развлечениях речи и быть не могло. едва добравшись до постели, я засыпал, в то время, как елена, подогревая себя различными способами еще звонила кому-то, договаривалась о чем-то, ездила на ночные встречи в сопровождении чуть ли ни целого взвода охраны.

я понимал, что происходит, и мне все чаще казалось, что это не только не кончится добром, а вообще очень скоро кончится. и все больше и больше подумывал о том, каким образом мне порвать с еленой, с заводом, со всей этой секретностью. и куда скрыться от этого всего, чтобы никто не нашел меня. скрыться так, как видимо, скрылась наташа, чей телефон, я обнаружил случайно в записной книжке мертвого, в чем я был безусловно уверен, тимофеича.

гриня появился на пороге моего кабинета в апреле 1999 года, каким-то чудесным образом миновав охрану и секретаря. я посмотрел на него и тихо поздоровался. от головной боли его силуэт казался слегка размытым. в глазах двоилось.

- привет, алексей, - он ответил и протянул руку. – я к тебе. за помощью.

- а чего к лене не обратишься? – я пытался смеяться.

- после того, как я не…- гриня вдруг замялся. – я к тебе, потому что тут проблема в наташе.

- что с наташей, я звоню ей, но не могу дозвониться.

- 49 в конце? – он даже не спросил, откуда я узнал ее номер.

- нет, 37.

- надо – 49.

- и что?

- позвони, только вместо 37 набери 49.

до меня дошел смысл глупейшей шифровки тимофеича. я криво улыбнулся и после двух гудков услышал её усталое равнодушное "привет".

"привет, наташа. это шапкин"

"да"

"у меня сейчас твой…" – я не совсем понимал, каким титулом наградить гриню, я знал, что фамилию она не сменила, но она могла выйти замуж и при этом оставить себе фамилию наркомана кротикова. только зачем?

"я знаю" – наташа была лаконична до односложности.

"он просит тебе помочь, но не говорит с кем"

"нужны деньги"

"сколько?"

она назвала сумму отцовского долга

"еще есть проценты. это отдельно".

"наташа, я не распоряжаюсь такими средствами, это к елене леонидовне"

"поговори"

"ты где находишься сейчас? я бы хотел встретиться с тобой"

"нет. захочешь помочь – поможешь. не захочешь – не поможешь" – она повторила свою конструкцию, которая в свое время вывела меня из себя.

"наташа…" – начал было я, но она положила трубку.

я опустил руку и посмотрел на петра. башка трещала по швам.

- петя, - я впервые со школы назвал его по имени, - я не смогу ничего сделать, но ведь можно же обратиться в какие-либо органы, они наверняка могут помочь, сейчас же не 91-й год в конце концов. тебе дать телефон начальника областного увд? хочешь я его наберу? съездишь, переговоришь…

- ты что, шапкин, дурак, - у ментов вы все давно уже в разработке, - и ты, и елена, и все-все-все, и не только у ментов. тут и прокуратура, и таможня, и комитет. ты думаешь, ваши фокусы с контрабасом вам с рук сойдут? дураком ты был, дураком и подохнешь, причем, судя по всему очень скоро.

он встал, и, не прощаясь, ушел.

моих полномочий действительно не хватало, но я не знал, как подойти к елене даже с намеком на этот вопрос. мне кажется, у нее был определенный зуб на григорьева, а наташа, меня, если честно, поразило это ее "поговори". елена цой, которая, будем до конца честными, опосредованно убила ее родителей, неужели у наташи все было настолько плохо, что она была готова принять помощь из ее рук?

я сидел, машинально разбирая бумаги, как вдруг дверь моего кабинета распахнулась и на пороге появилась елена.

- до начала рабочего дня минут 15, - сказала она, - я хотела с тобой обсудить кое-что.

"кое-что, что не успела за завтраком?" – подумал я и предложил ей кофе.

- я уже выпила свою утреннюю дозу, - сказала она. – значит, смотри. через месяц собрание. тебя утвердим директором. семьдесят тысяч устроит тебя, надеюсь?

- так у меня и сейчас примерно столько же, елена леонидовна, - честно говоря, я даже не знал, обижаться или нет.

- столько же, столько же, - она кивнула и прикурила, - только в год. а сейчас будет в месяц. но спрос, сам понимаешь, будет другой. пока ты и.о., я не стану вводить тебя в курс определенных вещей, но как только станешь генеральным, сразу все поймешь, надеюсь.

- елена леонидовна, я конечно все понимаю, но…

- не ссать, - отрезала она. через два года ты со своим миллионом долларов в кармане соберешься и поедешь куда захочешь. но эти два года мы должны отбабахать.

- а ты…вы…что через два года?

- а я…что я – я сама знаю. благотворительностью займусь. буду раздавать деньги направо и налево. нуждающимся. у тебя есть в семье нуждающиеся?

- не в семье, елена леонидовна.

- наташка? эх, лёх-лёха, - она снова пропела строчку про мозги, - не доведет тебя твоя любоф до добра. что, прижали ее? а я ведь предлагала ей помощь. сразу после того, как клоун прибрался. знаешь что сказала?

- ?...

- на хуй меня послала. прямо вот этими вот словами. – лена смотрела на меня так, словно это я ее послал, - а я не гордая. и совесть у меня есть. в отличие от вас всех. я потом, после девяти дней еще раз ей деньги предложила. приехала к ним домой, так она даже дверь не открыла.

- сейчас у нее совсем, лен, пиздец. – со стороны я, похоже, смотрелся просто жалко, - может выкупишь у нее пакет ее двадцатипятипроцентный?

- а на хуй он мне? – елена завелась, - у меня под контролем сейчас 73,5%. что она может? юриста нормального нанять у нее бабла нет, братва наседает. она труп, лёша, такой же труп, как и мать ее, и как отец. но, надо сказать, красивый труп, ни отнять, ни прибавить.

- петр был у меня, он пытался ей помочь, но никто его и слушать не стал.

- пётр? какой пётр, - у меня вновь застучало в висках, - а, григорьев, губернатор наш несостоявшийся…запомни, шапкин, пётр твой – никто. и звать его никак. вернее, даже по-другому, нету твоего петра, спёкся. и наташке он помочь не сможет, они ведь не расписаны даже.

"не расписаны…" – в ушах моих звенели тысячи скрипок. и под этот нарастающий звук во мне зрело решение. мне показалось, что я знаю, что делать.

- короче, так. о наташке при мне даже не заикайся. выебать ее захочешь, выеби, она сейчас любому за сотку отдастся, наверное, но денег для нее не проси. хотя, слышь, шапкин, а ты женись на ней, сына усынови, будет она натальей шапкиной. и сын у нее, выродок наркоманский будет тоже шапкиным, а?

она резко встала и вышла. похоже, она уже с утра была под кокаином.

мысль, мелькнувшая в моей голове во время разговора, начала оформляться и каменеть.

через две недели я собрался с силами и снова позвонил наташе. мне даже показалось, что она рада меня слышать.

"я хотел бы увидеть тебя"

"хочешь увидеть - увидишь"

"где? когда?"

"я в больнице"

"куда ехать? скажи?"

"нет. найди петра. он объяснит без телефона"

она положила трубку. как найти петра, я не знал. зато я знал, что вечером того же дня елена леонидовна цой вылетела из москвы, якобы на отдых в израильский город эйлат, откуда на маленькой яхте перебралась в иорданию. добравшись из акабы в амман, она, переодевшись в мужское, в сопровождении ожидавшего ее провожатого на раздолбанном "рэнглере" по поддельному паспорту на имя джошуа ганна выехала в багдад.

бери шанель, пошли домой

рамазанова


ее распоряжение было простым. мы вместе с маркушей должны были принять курьера, отследить поступление денег, передать груз – 70 кг, а затем сопроводить курьера до выезда из города. партия стоила около шести миллионов долларов. деньги должны были поступить на анонимный счет, открытый еленой в специальном банке. некоторое время я потратил на то, чтобы изобрести схему, по которой эти деньги должны были упасть на совершенно другой счет, но все было тщетно. защита, расставленная еленой и ее верным сатрапом маркушей, была надежней некуда. о том, чтобы подкупить самого маркушу речи и быть не могло. он молился на елену, и причина этого слепого поклонения, пожалуй, была мне ясна.

курьер прибыл ранним июльским утром, сделка была проведена в течение полутора часов. вечером мы сидели с маркушей в моем кабинете, пили водку и молчали.

- лексей палыч, - язык его заплетался, - меня мутит чего-то, я дай-ка в твою сральню директорскую схожу.

- гриш, у меня там ремонт, слив не работает, я сам в мужской на первый этаж спускаюсь.

- бля, добежать бы, - он икнул и ринулся на выход.

пока маркуша блевал в мужском туалете двумя этажами ниже, я успел скопировать все документы, содержавшие детали перевода. он вошел в кабинет тогда, когда я складывал копии себе в кейс.

- ты чего там прячешь? - он посмотрел на меня и я похолодел. не очень хотелось отправиться на преждевременное свидание с виктором тимофеевичем.

- страховой полис бухгалтерия принесла, - работа на никулина научила меня молниеносно врать, - домой возьму, почитаю на сон грядущий.

- да, лёня, - на лацкане пиджака григория красовалось желтоватое пятно желудочного происхождения, - здоровье не купишь.

я довез его до подъезда, поехал домой. не поднимаясь на этаж, вызвал такси. через десять минут я уже ехал в областной центр. таксист явно был рад такому заказу и не задавал вопросов. со мной был только мой кожаный кейс. в кейсе помимо собранных документов лежали простая рубаха, джинсы и двести с небольшим тысяч долларов – моя заработная плата за три месяца, которые я проработал генеральным директором пэхз. я старался не тратить их. все эти три месяца жил аскетом, постоянно навлекая на себя насмешки елены и гришки.

в город прибыли рано утром. переодевшись в туалете автовокзала в простую одежду, я уселся за грязный столик в круглосуточной вонючей пивной неподалеку. я ждал звонка и пил фанту. напротив меня за таким же столом сидел потасканный мужик моих лет в давным-давно бывшей в употреблении белой рубахе желтого цвета и трениках с вытянутыми коленками. он, давясь, цедил выцветшее пиво из пластикового стакана и странно смотрел на меня своими ввалившимися глазами. я начал подозревать недоброе.

- лёха? шапкин? – у меня все опустилось. я окаменел, - не помнишь меня? я же андрей, андрей котиков, мы с тобой в школе в ташкент ездили, не помнишь, как в карты на орехи играли? ты там еще проигрался вдрызг, дружище, пришла пора долги отдавать.

он смеялся. я вспомнил его, но про ташкентские долги вспомнить не мог.

- а я тут сижу, ключи от дома потерял, - андрей говорил, как мне показалось весьма странно.

я не знал фамилии того андрея из 44-й школы, красавца и модника, прекрасно разбиравшегося в музыке. я смотрел на него с испугом и с интересом.

- не узнаешь, да я тебе сейчас паспорт покажу, - он достал из кармана мятую, сложенную пополам красную книжечку, я машинально взял ее, открыл на произвольной странице, прочитал "расторгнут брак с гражданкой котиковой натальей анатольевной", уронил паспорт на стол.

- лёшка, - он встал со стула, порываясь меня обнять. я отстранился. – лёшка, друг, помоги сотней, выручи старого друга.

в этот момент у меня позвонил телефон. "номер не назначен" гласила надпись на дисплее. я снял трубку.

"алексей павлович, мы договаривались о встрече на 7-15. сейчас 7 ровно. где вы находитесь?"

"автовокзал" – ответил я, не успев даже подумать о другом месте встречи.

"через пятнадцать минут у остановки. серая девятка, номер щ759ку" – на том конце положили трубку.

- андрей, мне надо идти, - я попытался обойти котикова.

- соточку, лёха, помоги, отдам, вот номер телефона, только домашний, - он схватил салфетку и стал царапать на ней цифры ручкой от вилки.

я приоткрыл кейс, достал купюру и вложил ему в руку. он лихорадочно запихивал салфетку с номером в мой нагрудный карман.

еще несколько секунд ему потребовалось на то, чтобы понять, что я дал ему не сто рублей. потом он крикнул мне вслед "лёша, позвони, я отдам, отдам", но я уже шел к серой девятке. в машине меня поджидали трое.

машина тронулась. все молчали. видимо, ждали, что я заговорю первым. мне было не трудно, я начал.

- то, о чем мы говорили с вадимом васильевичем, - начал я, но тот, что сидел рядом, худощавый мужик неопределенного возраста с волевым подбородком перебил меня.

- вадим васильевич это я. показывайте. – я достал документы.

он бегло просмотрел их.

- на набережной останови, валера, - водитель валера покосился на меня в зеркало заднего вида и кивнул. я замер.

девятка остановилась у парапета. вадим васильевич посмотрел на меня, несколько жеманно протянул ладонь для рукопожатия и сказал:

- спасибо, алексей павлович, не выключайте телефон, мы вас оповестим.

я остался стоять на тротуаре. девятка уехала.

теперь я должен был найти петра и с его помощью встретиться с наташей. конечно, двухсот тысяч ей не хватило бы, но это все, чем я мог ей помочь.

я пошел вдоль реки, размышляя, в каком направлении начать поиски грини, но вдруг в моей голове словно взорвалось: "моя информация для них не новость. они все знают и так. я им просто не нужен!"

я огляделся. по набережной бежали от инфаркта парочка стариков, еще одна девушка выгуливала двух ужасных французских бульдогов. ничего подозрительного я не заметил. однако, уже через каких-то пятнадцать минут народ стал прибывать, и вместе с народом начала прибывать и моя паранойя. "за мной наверняка следят" – думал я и в этот момент вновь позвонил телефон. звонил маркуша, который наверняка, в эту минуту сидел в машине у моего подъезда, и ждал, когда я спущусь. а я не спускался. и я не брал трубку.

я пошел просто, куда глаза глядят, стараясь не проходить больше квартала по прямой, не сворачивая. мне казалось, что каждый первый смотрит на меня особым пристальным взглядом вадима васильевича. несколько раз мне показалось, что навстречу мне попадалась согбенная фигура виктора тимофеича. в двух идущих под ручку сухощавых пенсионерах я, вдруг узнавал чету никулиных. чуть не сбивший меня велосипедист, широкоплечий усатый кореец был до мурашек похож на цоя.

"у меня мурашки от моей наташки" – неслось из киоска звукозаписи. я почти бежал. не зная куда. джинсы начали натирать ляжки. идти было неудобно. наступал жаркий летний день. телефон разрывался. звонил маркушин. звонила моя секретарша, звонили с каких-то городских пылёвских телефонов, звонил вадим васильевич, звонили с номера, начинавшегося на +96. я не брал. я шел, стараясь раздвигать ноги пошире. я шел до тех пор, пока не наступил вечер.

три параллельных друг другу девятиэтажки, на вид общаги, такие, которые в каждом городе называют "тремя поросенками" стояли слегка на отшибе, посреди пустыря, в виду небольшой свалки. я приближался к ним, поминутно оглядываясь.

в голове стучал оркестр японских барабанщиков. я вошел в подъезд первой общаги. подъезд был проходной. я ринулся на улицу через другой выход. проскочил через двор, вбежал во вторую общагу, затем таким же манером в третью. в третьей поднялся на площадку между вторым и третьим этажами, встал у мусоропровода отдышаться. достал телефон. 312 пропущенных звонков и сорок с чем-то смс-сообщений. разобрал трубку, достал sim-карту, бросил в мусоропровод. следом полетел телефон. голова разрывалась.

"наверное я схватил тепловой удар", - подумал я.

вдруг вспомнилась школьная мантра у лёпы шашкина головит бола

у лепы шашкина головит бола. у лёпы шашкина головит бола. у лёпы шашкина головит бола

услышал шаги на лестнице. поднял глаза. из темноты третьего этажа на меня спускался гриня.

почему-то я даже не удивился. он посмотрел мне в глаза. наверное, какую-то долю секунды. я услышал звук поднимающегося лифта. лифт проехал вверх, этаже на шестом в него грузилась шумная компания.

- даша, давай быстрей, тачка ждет, - кричал молодой мужской голос, кто-то придерживал дверь.

- вниз. быстро. – шепотом крикнул петька. я ринулся по ступенькам. он за мной.

- не в этот выход, в другой! в машину!

через секунду мы были в такси. через открытое окно автомобиля я слышал голоса, звук открывающихся дверей.

- я по заказу, молодые люди, - прокуренный таксист повернулся к нам.

я открыл кейс. достал сто долларов, положил их около рычага переключения скоростей. водитель молча рванул с места, необращая внимания на возмущенные крики компании студентов, вывалившихся из подъезда.

- выключи рацию, - сказал ему гриня.

- куда едем? – не оборачиваясь, процедил водитель.

- прямо. – я очень любил эту сцену из "служебного романа". только через девять месяцев у нас с гриней вряд ли кто-то смог бы родиться, даже при остром обоюдном желании.

мы неслись по городу, на который уже опустилась ночь. ехали в заречный район, я назвал адрес, институтская 109. я вспомнил, как однажды, выполняя мелкое поручение елены, передавал пакет одному из офицеров таможни, жившему по адресу институтская, 97 и применил к этому адресу нехитрый шифр виктора тимофеевича. я не знал, последним домом по институтской был сто седьмой. дальше – поле.

- выйдем здесь. дай ему еще денег, - сказал петька. мы вышли на пустыре. таксист без разговоров взял стольник и рванул назад. мы пошли прямо по траве по направлению к редким мигающим окошкам пригородного садоводства.

- все, петька, я приговорен. я сдал елену федералам.

- это не ты приговорен, лёха. вернее, не только ты. и я. и она. "сойка" – под таким псевдонимом она у них в оперативных данных числится, кстати. ты в курсе?

- ей то что будет, ее нет в стране.

- я знаю. – ответил петька. "интересно, откуда", - подумал я.

- мне звонили сегодня в 12. маркуша звонил. тебя спрашивал. думает, что я с тобой в одной теме. они ищут тебя, но не понимают, что им тоже пиздец. ленка приплыла. причем не туда, куда хотела. ты ж не дурак, понимаешь, наверное, своей башкой светлой, что она – не последнее звено в цепи. так что тебя-то ленка, может быть, и простила бы, да и меня, а вот эти никого не пожалеют. и ее – в первую очередь.

я шел молча. от этой бешеной гонки моя голова не просто раскалывалась, я буквально видел ее со стороны. петька продолжал говорить:

- она не сама взялась за этот завод, ее попросили. причем, так попросили, что она не смогла отказать. не знаю, какой у них на нее был компромат, но он наверняка был. иначе бы она не подписалась. и деньги немерянные, кредиты, как думаешь, откуда? и сейчас, когда ты слинял, и не просто слинял, а какому-то жалкому подполковнику, вадиму этому твоему сбросил документы на нее, ты не просто ее подставил. там доки так-то херня. ни о чем. такие сделки у нее по три раза в месяц должны были проходить. ты им всю схему запалил, потому что вадим этот доложил об этом твоем подвиге на благо родины и обеспечения полетов не туда. понимаешь? не туда! и теперь – международный скандал – мелкое дело. теперь всем, кто в схеме – кранты, лёх. просто кранты. у тебя деньги есть щас?

- я для наташи тут…

- не нужны наташе деньги твои, поверь, тебе нужнее. скрыться тебе надо, лёха. просто исчезнуть, если жизнь дорога.

я молчал. я понимал, что происходит, но не понимал, почему он говорит об этом со мной.

пройдя полтора километра по полю, мы попали на территорию садоводства "дружба". голова трещала нестерпимо, я едва мог идти. петька перелез через забор какой-то халупы, открыл калитку изнутри. слава богу, там не было собаки. я с детства боюсь собак.

он взял полено, сбил амбарный замок на двери, мы вошли. через десять минут он растопил буржуйку, нашел свечу, вскипятил чай.

- ты знаешь, ленка очень любила высоцкого, - меня как-то покоробило, когда он заговорил о ней в прошедшем времени, ведь только сегодня утром я видел на экране своей мобилы, как она пыталась дозвониться до меня из ирака. – особенно знаешь, какую песню? про самолет. та самая, когда самолет сбивает фашистов, а летчик, который сидит в самолете, считает что это он истребитель, ордена получает и звездочки на фюзеляж трафаретит. ленка всегда говорила, что хочет быть именно летчиком, а не самолетом. даже, кстати говоря, в аэроклуб наш захарьевский одно время ходила. только, лёх, знаешь, отлеталась наша сойка. потому что, понимаешь, в чем не права была?

- нет…- от боли и усталости я почти не мог говорить, я лежал на чужой тахте, укрывшись ватной фуфайкой и смотрел на свечу.

- она никогда не обращала внимания на то, чем там у высоцкого все закончилось. ёбнули лётчика фрицы. и сам лётчик разбился и "як" его вместе с ним. мииииир вашему дому!

я почти не слушал его. "у лёпы шашкина головит бола" повторял я до тех пор, пока круги у меня перед глазами не охватили меня всего. я почувствовал, что проваливаюсь. и провалился.

когда я проснулся, было утро. грини не было. я поискал глазами кейс, он был на месте. деньги тоже. написав на пыльном подоконнике пальцем "извините, ничего не трогал" я умылся из бочки во дворе покосившегося дачного домика и пошел по тихой улочке. где-то здесь наверняка должна быть автобусная остановка.

автобуса пришлось ждать около часа. его единственные пассажирки, две старушенции с бидончиками, повязанными сверху белыми тряпицами, сквозь которые красным проступали ягоды, смотрели на мой кейс и перешептывались. я отвернулся к окну. я понял, что так и не спросил петьку, что же он делал на третьем этаже общежития вчера вечером.










я пpошy хоть не надолго,
боль моя, ты покинь меня

штирлиц


мы узнали друг друга сразу. но никто из нас двоих даже не дернулся. я смотрел ей прямо в глаза. она смотрела прямо в глаза мне. я обнимал ее глазами, целовал ее глазами, гладил, любил, раздевал, трогал. все это я делал глазами. я проникал в нее. она не сопротивлялась. она и я, мы оба встали одновременно. и одновременно пересели за один стол. наверное, это выглядело излишне театрально, но я и в самом деле чувствовал себя героем непонятного фильма. она начала говорить. я говорить не мог.

- я все знаю. все знаю про тебя. я ничего никому не скажу. я знаю, что ты…- она замешкалась, - что у тебя проблемы. уезжай.

- уеду, - это все что я смог произнести.

- мне не нужны деньги. все мои проблемы решены. все сделала она. ты ведь не знаешь ничего. я знаю, что ты не знаешь.

я смотрел на нее и не мог оторваться от ее глаз. она говорила, и сначала я не совсем понимал о чем.

- ты был большой дурак, шапкин. ты и сейчас дурак, это не лечится. у отца были проблемы, и из-за этих проблем мне пришлось уехать. не из-за любви к кому-то, о чем ты, видимо, думаешь. нет. он просто приказал мне собраться вместе с артёмом и ехать в минск. к каким-то родственникам. я стояла здесь, на вокзале, в очереди в кассу. чем-то очень противно пахло. я стояла и держала артёма за руку, он вырывался. вдруг я услышала свое имя. оглянулась. я очень боялась, что за мной следят. но это была она. я знала, кто она, но не была с ней знакома. я была груба с ней сначала. я думала, что она будет пытаться через меня выйти на отца. но она сказала мне такое, отчего у меня просто от страха все похолодело внутри. она сказала, что по ее данным в поезде свердловск-минск едут люди, которые должны убить меня и похитить артёма. до прибытия поезда оставалось не больше сорока минут. и я поехала с ней. в аэропорт. мы вылетели в тот же день и к вечеру следующего были в захарьевске. я сообщила отцу, что не поехала в минск и что нахожусь в безопасности.

я подозвал официанта, молча показал на водку. наташа покачала головой. она продолжала.

- елена приняла меня на работу. я работала у нее чем-то вроде помощницы, командовала секретарем ее и завхозом. она неплохо платила. устроила тёмку в садик. брала меня с собой в командировки по стране. а если ехала за границу, то постоянно привозила подарки. однажды на восьмое марта подарила мне тёмно-зеленый платок hermes, из франции привезла. а девятого мы выехали на какую-то встречу в новосибирск. я не участвовала в этой встрече. сидела в соседней комнате. а потом мы поехали в ресторан. я, она и еще двое мужчин. это был какой-то дурацкий ресторан в советском стиле, туда надо было почему-то на лифте подниматься. мы выпили немного. или много. я что-то потеряла контроль. и когда она на обратном пути в лифте наклонилась ко мне и сказала на ухо "когда же ты уже дашь мне, может сегодня?", я обалдела. меня как будто парализовало. а она усадила меня на заднее сиденье такси и сказала адрес гостиницы. это было где-то далеко, новосибирск вообще большой город. её рука оказалась у меня в вырезе костюма. она ласкала мою грудь, а я ничего не могла говорить. она шептала мне что-то на ухо и совсем не стеснялась таксиста. я чувствовала, что мокну. ты же знаешь, как я мокну, правда, шапкин?

я смотрел на нее, не отрываясь. рюмка с водкой повисла над столом.

- она тискала меня, словно я была куклой, котенком, игрушкой в ее руках. и я хотела ее. понимаешь? я впервые в жизни хотела женщину. и я не сопротивлялась. она не была ласковой, она была скорей требовательной, она чувствовала себя хозяйкой. хозяйкой меня. мы почти вбежали в ее номер. она раздела меня и прямо бросила на кровать. со стороны это сильно напоминало дурацкую порнуху, но это было на самом деле так. она раздвинула мне ноги и впилась в меня. мне было больно, я изогнулась, но, ты понимаешь, когда меня мужчина лижет, вот ты, например, ты как-то боялся мне боль причинить, ласково это делал, а она нет. она сама тащилась от того, что терзала меня. я чувствовала себя, как на гинекологическом кресле. никакого удовольствия. по крайней мере мне. она кусала меня, говорила, какая я вкусная, но мне было все равно. в какой-то момент я потеряла к этому интерес. а она, она вошла в меня сразу двумя пальцами, и мне пришлось изобразить оргазм, только чтобы отстала.

- и что? – я почувствовал, что краснею от этой неожиданной откровенности.

- она с силой наклонила мою голову к своей пизде. щетина у нее на лобке, она дико раздражала, натирала мне губы, а я продолжала лизать ее, пока она не кончила, но и после этого она не отпускала меня. я не помню, как долго это продолжалось, у меня все лицо было в ней. я не помню, как ушла в свой номер, меня как будто изнасиловали, понимаешь.

- и что? – я мог сказать только эти два слова.

- ничего, я уволиться хотела сначала, но я зависела от нее. тем более ничего подобного больше не повторялось. а потом я заподозрила неладное. она заинтересовалась отцовским заводом.

- или заинтересовали…- зачем-то сказал я.

- не знаю, но когда я это поняла, написала заявление. она не поняла, не хотела меня отпускать. но я ушла, работала кассиршей в супермаркете, уборщицей, кем попало, в общем. а потом случилось…то, что случилось. умер папа. и она пришла ко мне на следующий же день. предложила деньги. я прямо не постеснялась маму и послала ее на хуй. обозвала убийцей. я ненавидела ее. и тебя, шапкин, ненавидела. а потом было девять дней. и она опять пришла. и я даже дверь ей не открыла. а потом умерла мама. у меня до сих пор есть подозрение, что мама покончила с собой. но я не могу об этом думать и не хочу. на ее столике стояли таблетки какие-то, я ничего не понимаю в таблетках.

она говорила о смерти родителей с абсолютно бесстрастным видом. ее голос был ровным. пугающе ровным.

- а через неделю после смерти мамы ко мне пришли они. я испугалась. за себя, за тёмку, но…- она на секунду отвела глаза, достала сигареты, закурила – и тогда я сама пошла к ней. подъехала к "тройкам", села на лавку. тёму дома оставила, с ним владка была, помнишь владку?

я кивнул.

- я знаю, что вы с ней…того, не парься. – наташа смотрела на меня не переставая. я уже не мог вынести этот взгляд. я не мог отвести взгляд. – и елена подъехала. поздно вечером. увидела меня. пригласила в дом. достала бутылку вина. мы сели и стали разговаривать. она показалась мне очень усталой. совсем разбитой. я стеснялась начать разговор, но похоже она сама понимала, зачем я пришла. мы закурили, выпили еще вина, и вдруг лена сказала мне такое, от чего у меня на голове зашевелились волосы. "ты знаешь, наташа, как я полюбила убивать людей?" в тот вечер она рассказала мне все. про то, как вышла замуж после института, как взяла фамилию мужа, как вся мужнина родня была против этого брака. про то, как изменяла мужу с его другом, как там его фамилия была, я не помню…

- абрамов?

- да, антон. про то, как антон влюбился в нее, про то, как она забеременела от него и в тайне от мужа сделала аборт, придумала себе какую-то болезнь, легла в больницу и сделала, как антон дал ей на это деньги. с тех пор она не может иметь детей. она не могла простить антону это. она называла его убийцей. в глаза. и доводила его постоянно. он пить начал. требовать от нее чего-то, чтобы от мужа ушла. а она его…короче он однажды напился, позвонил ей, сказал, что повесится, если она не будет с ним. она ответила "вешайся". дальше ты знаешь.

- знаю.

- и как она убила цоя ты тоже знаешь?

- догадываюсь.

- она и об этом рассказала мне в тот вечер. я спросила "почему?", и знаешь, что она ответила?

- ?...

- "а достал". и после этого она стала единоличной владелицей всего их бизнеса. но, видимо, кто-то поддерживал ее, я не знаю кто. но поддерживал. она рассказала мне всё в ту ночь. я боюсь тебе и половины говорить, но кое-что могу еще поведать. например, именно она заказала рындина.

- ну, это я предполагал.

- да, только ты не предполагал, что женька рындин был моим любовником в институте. котиков был красивым. а рындин – богатым. и я спала с ним. и тёмка – его, рындина сын, а не андрея. она убила отца моего ребенка. она убила моего отца. она убила мою маму. она всех убивает, убивала и будет убивать.

- мне кажется, ее уже нет в живых.

- а мне иногда знаешь, что кажется…лёш, я какой-то частью себя, ну или тела своего, или души, мозга своего, или левой пятки, да чёрт знает какой частью, мне кажется, я люблю ее. люблю и хочу. она…ты знаешь, в ту ночь она оказалась такой нежной, что я…я даже не могу это выразить. совсем не такой, как в первый раз. это для всех она беспощадная и жестокая. а для меня, для меня, которую она лишила всего или почти всего, она просто лена. усталая, нежная, красивая, простая. иногда так. иногда, правда, по-другому.

- правда? у меня также. но люблю я всю жизнь только одну женщину. тебя. – я улыбнулся.

- хорошо. - она тоже улыбнулась. первый раз за весь наш разговор. я продолжал проваливаться в ее глаза.- а ты не обидишься, если я скажу, что когда ты уезжал, то…

- я предполагал, что у нее есть кто-то еще, но я не думал, что ты.

- смешно. – она смотрела на меня. я смотрел на нее. она крутила локон на пальце. я ломал зубочистку. девятую с того момента, как мы уселись за один стол.

- и вот что еще. лёшка, я чувствую вот тут, - она положила красивую ладонь на красивую грудь, - я чувствую, я знаю, я уверена, лёш, она жива. и я скоро ее увижу.

я попросил счет. я не стал ей говорить, что дома меня ждет обдолбавшийся котиков. я встал. наташа осталась сидеть.

- мне надо идти, прости, мы теперь, наверное, не скоро увидимся. может быть дашь обнять себя?

она продолжала смотреть на меня. встала. сделала шаг. приблизилась на расстояние чуть меньше пионерского. позволила коснуться губами ее щеки. я попытался прижать ее, она отстранилась.

- я люблю тебя, наташа.

- дурак ты, шапкин, - ответила она.

я развернулся и ушел не оглядываясь. перешел через дорогу. передо мной было две двери. булочная и аптека. я выбрал правую. подошел к окошку и попросил одноразовых шприцов. коробку.

все, что связанно с наркотиками — стремно. барыги — гады. наркоманы — черти

мистер малой




шприцы я покупал для андрея.

к этому моменту мы с андреем котиковым прожили под одной крышей уже почти два месяца. все началось в тот день, когда разбитый и потный я практически выпал из пригородного автобуса.

двадцать пачек по десять тысяч и еще одна поменьше, перетянутая резиночкой. вроде бы, не так уж и много, но в карман джинсов не спрячешь. а кейс этот уже откровенно задолбал. и вообще, что за англицизмы, "кейс", что нельзя по-простому - "чемодан"? ведь чемодан он и есть – чемодан, только кожа получше, замки в другом месте, bally написано. что еще внутри? личные документы: паспорт, загранпаспорт, права, все это мне больше не нужно. сжечь. сжечь. еще взятый на память порнофильм uranus experiment. мы купили его с леной в секс-шопе перед самым ее отъездом. естественно, из-за названия.

я купил за пять рублей черный пакет для продуктов. бросил в него деньги, диск и…все, нечего больше бросать. купил бензин для зажигалки зиппо. и простую зажигалку за 10 рублей. облил чемодан, в котором осталась вся моя прошлая жизнь. прошлая жизнь загорелась.

теперь надо было понять, что делать дальше. вспомнил гриню. "не нужны наташе деньги твои, поверь". почему он так сказал? что он знает, чего я не знаю? он продолжает жить с ней? и жил ли он с ней вообще? я видел их вместе всего три раза. в ту ночь, на пороге никулинского подъезда и дважды на похоронах. я постепенно отказывался соображать.

мне нужно было где-то переждать. но надо было понять не только где и как долго, надо было понять, что переждать. что конкретно. чтобы купить небольшую квартиру в хрущевке в отдаленном районе хватило десяти тысяч. на остальные можно было прожить несколько лет выходя только в магазин за продуктами. а за 15 вообще можно было купить двушку, набить одну комнату запасами, а обитать во второй. но, чтобы купить квартиру, мне был нужен паспорт, который только что сгорел. я никто. "меня никак не звать, - думал я. - мне некому довериться. даже гриня, и тот пропал. непонятно откуда взялся, непонятно куда делся".я шел по дворам. в руках пакет. наверное, я со стороны напоминал алкаша. или наркомана. "наркоман, - вдруг пронеслось в голове, - вот кто мне нужен. андрей котиков. он единственный мой знакомый, который ничего обо мне не знает".

достал салфетку, набрал номер.

"лёша? но ведь только один день прошел…я отдам, обещаю", - его голос слаб. я тоже был слаб. но я был сильнее его. это приятно было осознавать.

"мне не нужны деньги, более того могу дать еще".

первую ночь я ночевал у него. мне было абсолютно все равно, чем он мазался, главное, чтобы утром встал и был вменяем. я купил на его сложенный пополам паспорт весьма приличную двухкомнатную квартиру в спальном районе.

с высоты птичьего полета дома образовывали надпись кпсс. мы жили в первой "с" в угловом подъезде. я поставил бронированную дверь. купил в комиссионке компьютер, телевизор и двд-плейер. купил несколько подержанных сотовых телефонов. купил несколько sim-карт разных операторов. покупал в ларьках, там, где не требовалось предъявить документы. называл абстрактные фамилии, номер паспорта говорил от фонаря.

вместе с котиковым съездили в мебельный магазин на отшибе, купили необходимый минимум. два дивана. кресло. маленький кухонный гарнитур. стол.

в гипермаркете купили продуктов. несколько коробок лапши. мыло. соль. спички. сухое молоко. муку. консервы. алкоголь. вторая комната теперь выглядела, как филиал госрезерва. андрей подчинялся, ни о чем не спрашивал. он жил теперь со мной. ему не нужно было выходить на улицу. вместе с ним поздним вечером мы съездили в заречную часть города и купили там пятьдесят граммов чистейшего героина. героин был кремового цвета, не фасованный. я сразу же забрал его у андрея и пообещал выдавать ежедневно. героин хранился в сейфе. там же хранились остатки денег. около ста пятидесяти тысяч.

вечерами андрей варил себе героин, а я варил себе суп и смотрел порно. он отрубался, а я, раздвинув ноги, лежал в кресле, в одной руке сжимая собственный член, а в другой – бутылку водки.

алкоголя было много. наркотиков я не хотел. я боялся уколоть себя, боялся не рассчитать дозу. да и вообще мне было страшно. я все еще надеялся вернуться к нормальной жизни, найти, и, может быть вернуть наташу.

ее телефон, заканчивавшийся на 49, был отключен. я пытался хоть что-то узнать о ней при помощи интернета. и не только о ней. меня интересовала судьба елены.

я нашел их обеих в один и тот же день. сначала наташу. она оказалась пугающе рядом. ее имя, фамилия, информация о ней совсем недавно появились на сайте местного оперного театра, где она работала референтом художественного руководителя. с небольшой фотографии на меня смотрели любимые глаза. я дожидался, когда андрей впадал в очередную отключку и часами сидел, уткнувшись в дисплей, ничего не делая, только всматриваясь в эти глаза. андрей не знал и так и не узнал о том, что я был знаком с его бывшей женой.

я радовался, что она жива, что судя по ее улыбающейся физиономии, у нее все было в относительном порядке. я вновь и вновь вспоминал гринино "деньги не нужны" и строил догадки, что же могло произойти, чтобы от нее отстали.

о судьбе елены я узнал из новостной ленты. изучая новость, озаглавленную "задержан подозреваемый в убийстве евгения рындина", нажав на одну из ссылок, я вдруг оказался на сайте, где неизвестный пользователь выкладывал съемки из лагеря суннитских террористов в ираке.

среди пленных, которых с гордостью демонстрировали мужчины в камуфляже, была женщина с рыжими волосами в грязной мужской рубахе. я узнал ее. вернее, даже не узнал, почувствовал. ее толкнули, она упала на колени. к ее голове приставили ствол автомата.

дальше я смотреть не смог.

я понял, что лены больше нет. из всех дорогих мне людей оставалась одна наташа. но и к ней я не имел доступа. я обрек себя на добровольное заточение, в котором намеревался провести не менее двух лет.

однажды я заговорил с котиковым о героине.

- никогда не зарекайся. мало ли что, - отвечал он. - раньше я думал, что его стоит попробовать всем, просто чтобы знать. а на самом деле от нас уже ничего не зависит. героин просто есть, хочешь ты этого или нет.

- не знаю, а что там такого, что стоит знать?

- понимаешь, героин это охуенно, это - это ощущение найденного рая, точнее не скажешь, - он говорил ровным, ничего не выражающим голосом. - ты – как дома. ты спокоен, ты умиротворен, ты благодушен. а когда начинается "тяга", мне кажется, что гекс приподнимает меня над землей. и я могу совершить что угодно.

- то есть за это ты и любишь его?…

- его невозможно любить, потому что героин - это и есть любовь. в чистом виде, - он на самом деле верил в то, что говорил, - просто героин - это очень сильная любовь. убийственная.

мне показалось вдруг, что теперь я понял, с чем сравнить мое отношение к наташе.

- но можно ведь сесть на него навсегда…

- ничего подобного, от него несложно отказаться, поверь. с ним - не лучше. это вообще антоним жизни, смерти, - героин вне всех парадигм.

я не мог слушать его долго. мне казалось, что его варевом провоняла вся квартира. я открыл сейф, достал двести долларов и отсыпал котикову немного порошка. на глаз.

- знаешь, - сказал я, - я наверное пойду пройдусь. чтобы существовать полностью автономно, нам необходима еще одна вещь.


ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА. СУД



послушай меня, я просто любила

юля савичева



"она не просто оплатила ее долги, она купила ей огромный дом в пригороде, устроила на работу и положила на счет артёму те самые пять с лишним миллионов, которые выручила от последней сделки"

"вот так? и все из-за их отношений?"

"каких?"

"ну, она ведь спала с ней"

"с чего ты взял?"

"наташа сказала"

"а ты веришь всему, что она тебе говорила?"

"я люблю ее"

"и что?"

"и всё"

"и теперь ты будешь верить всему, что она тебе говорит?"

"она мне больше ничего никогда не скажет. мы никогда не увидимся"

"и не надо. я говорил тебе, не ищи ее"

"я не искал. она сама нашлась. случайно"

"ты веришь в случайности?"

"да"

"и думаешь, что эта встреча не случайна?"

"не знаю"

"может быть, все на самом деле не так, как тебе кажется"

"то есть?"

"не важно пока"

"пусть. и для чего она это делала, как ты думаешь? грехи замаливала?"

"она это делала просто так. без цели. у нее не было никакой цели. вообще"

"не вяжется. жестокая убийца, не имевшая целей…"

"с чего ты взял, что она убивала?"

"наташе она все рассказала. а наташа мне…"

"про кого, например?"

"про отца и мать ее"

"сами умерли. дед пил много, сердце ни к черту. а мать – та просто не умела жить без него"

"а цой? и ртуть под креслом…"

"не было никакой ртути"

"мне следак рассказывал…петров кажется"

"он про кима тебе рассказывал. в захарьевске ким был такой, углем торговал точно так же, его конкуренты отравили, было дело, да, а цой не при чем тут. мало ли корейцев…"

"погоди, а антонов? он что, тоже не из-за нее повесился?"

"шизик твой антонов. она его терпеть не могла"

"но спала же с ним, аборт…"

"не было никакого аборта. и не могла она спать с ним. импотент он был, облучился на войне на радиолокационной станции. от того и сдвинулся. красивый мужик, а хуй не стоит. тут любой бы свихнулся."

"а тимофеич?"

"жив здоров"

"но она же при мне маркуше команду дала"

"какую? с ефимом связаться? ефим – главный бухгалтер ее. он просто доступ к счетам ему заблокировал, виктор утром в москву полетел, хотел бабки снять, но не вышло. так и живет теперь в своей однешке в братеево. таксует. а был директор завода…"

"то есть не было никаких убийств, понятно. и рындина с женой никто не расстреливал, так что ли?"

"убийцу нашли на прошлой неделе. в семипалатинске. казахи выдали его уже. он сдал заказчика. не догадываешься, кто?"

"не верю"

"она не могла простить ему, что он на другой женился. она любила его всю жизнь, а он ее – нет. она на сына своего смотрела, а видела его. знаешь, лёх, она до сих пор его любит. даже мертвого"

гриня положил трубку.

труп андрея, накрытый простыней лежал на диване. я встал, взял из сейфа все деньги и вышел на улицу.

поймал такси и поехал в центр. начался шоппинг-дей. в течение трех часов были куплены куча ненужных вещей, как то золотые часы "патек филипп", костюм от бриони, проигрыватель бэнг-олафсон, коробка сигар, два иранских ковра, чайный сервиз веджвуд, бронзовая статуэтка, изображавшая нагую красавицу, по-моему что-то еще. я нанял микроавтобус, который увез все это ко мне домой. по дороге я заскочил в "парабеллум", взял бутылку тридцатилетнего макаллана.

в квартире пахло героином и мертвецом. я облился парфюмом, включил лед зеппелин.

thanks to you it will be done,
for you to me are the only one.

плант завывал, пейдж запиливал, я надел костюм, откупорил виски, сделал глоток. потом сел за компьютер и стал писать. я отправил 14 файлов незнакомому мне человеку с просьбой выложить их в сеть. этот последний.

я взял две ложки. чайную и столовую. зачерпнул чайной ложкой кремовый порошок из пакета. растворил, втянул в шприц. сейчас надо будет сесть нога на ногу, между ляжками зажать руку ладонью вниз, и вколоть себе иглу в область выше запястья.

я прощаюсь с вами. если вы вдруг случайно встретите наташу, передайте, что я люблю ее.